The effect of conservation

How sanctions on Russia work and do not work and do not work

Western sanctions do not work against Russia - this is one of the most discussed topics of the last weeks. The sanctions policy rested on the ceiling, and its further expansion threatens to inflict too significant damage to the rest of the world and the Western countries, but probably will not change the behavior of the Russian dictator, Western analysts and politicians almost in chorus agree.

But even in Russia, the idea of ​​the insignificant generally impact of sanctions has become almost dominant in the past one and a half months. In addition to the official optimism of officials and leaders of large companies, a positive mood is widespread among the population and a significant part of the business community: horror, but not horror, which means that everything is not so bad.

The task of this review is to give a more complete picture of how economic sanctions in general and sanctions on the Russian economy in particular work and do not work.

The review consists of three parts:

• a brief review of the world experience of sanctions politician, their short -term and long -term influence on the economy and policy of authorized countries;
• assessment of the functionality and scale of various parts of the sanctions package in relation to the Russian economy;
• Assessment of the actual effect of sanctions and the state of the Russian economy by June 2022 and the prospects for the development of the situation.

The review was prepared by Re: Russia. Expertise, Analysis and Policy Network in cooperation with the Russian independent publication about the economy, business and finance of The Bell.

Edited by Kirill Rogov

Basic provisions and conclusions

The fact that sanctions, as a rule, “do not work”, are well known to specialists. However, this implies that those goals that were set by countries that imposed sanctions were not achieved - with the help of sanctions it was not possible to change the decisions or specific policies of the authorized country and rarely managed to provoke the "collapse of the regime". At the same time, regarding the fact that repeated (imposed by a wide coalition) and inaccurate sanctions eventually lead to large and long -term losses of the economy and society, there is a relative consensus.

If the planned effect is not achieved, long -term wide sanctions enhance the entire spectrum of negative trends in the social development of the authorized country: they lead to further autocratization, deterioration of the situation with human rights, isolation and reduction of external partners to a narrow number of “mediators” with the outside world. That is, they lead to multidimensional conservation of “non-development” and, as a result, long-term loss of competitiveness and international influence. In other words, the country's ability to withstand sanctions turns out for her in the end with large losses in the long term.

The idea of ​​the limited impact of sanctions on the Russian economy is associated with an incorrect assessment of the nature of the inertia of the economic system, and the successes of the Central Bank in the fight against the first wave of the crisis, creating the “illusion of normality”, will become and are already becoming a source of problems in the future.

At the same time, different parts of the sanctions package have different timing and the horizon of consequences for the economy. In the short term, financial sanctions were ineffective, but their medium and long-term consequences will still show themselves in the future. The effect of trade and logistics sanctions can be fully evaluated only a few months after the introduction. Finally, the sanctions on technological imports have not yet proved themselves, but they will have the most severe consequences in the medium -term and long -term perspective.

The plan of the authorities with the root to tear out the communication of Russian business with Western suppliers and replace them with partners from Asian countries, which is not implemented, due to the lack of appropriate infrastructure and motivation, to take into account the non -marketable interests of Russia. And the relative successes of the “structural transformation” process - the adaptation of the economy to new and worst conditions - will depend on the extent to which this process will be based on the free redistribution of resources in the economy and the market incentives, and in which political priorities, forced restrictions and pressure.

The mechanisms of development of the current crisis differ from those that they are used to in Russia over the previous 25 years. However, the idea that the sanctions are still poorly influenced by the economy are not true: the rate of reduction in GDP exceeds similar indicators of the 2015 crisis, and the reduction in the release of basic activities to the peaks of December 2021 is more than 7%. The influence of the crisis varies in industries: while some feel relatively normal or even demonstrate growth, others experience a total collapse. The reduction in the incomes of the population is the second factor in crisis dynamics: the economy experiences restrictions at the same time from the proposal and demand. And the war and the geopolitical confrontation will not allow the use of the budget and means of the FNB to provide it with real support.

The crisis associated with the introduction of sanctions is structural and will lead to large -scale changes in the economy, the essence of which can be defined as “technologically regressive import substitution”. Having lost access to Western technologies and components, the economy will replace the corresponding products in cooperation with less developed countries, receiving less high -quality and modern technologies and components at higher prices.

In parallel, in connection with the primitivization of the economy, part of the human capital, which has developed in recent years, the high -tech sector and the achieved level of digitalization of the economy will be lost. However, even after this rollback in development, the Russian economy is likely to not reach a new trajectory, but will be included in the conservation regime, which is characteristic of the sanctions of countries for a long time, losing competition for the share of profit and markets due to restrictions on access to technological imports and social stagnation.

I. Sanctions trap: how sanctions work and do not work and what it means for Russia

World experience: how in fact (not) sanctions work

This paradox is known for scientists, specialists in sanctions and even politicians: while sanctions are becoming an increasingly common tool for international relations and foreign policy, evidence of their effectiveness is becoming less and less evident. In the academic literature, it is believed that the average effectiveness of sanctions is 35–40%, and this is not even about the complete success of the declared goals, but about the partial one. However, some calculations show that this level of sanctions effectiveness was characteristic of the 1980-1990s, when the economic and political power of the West was maximum, and by 2016 the average level of sanctions efficiency dropped below 20%. Previously, the success of developing economies directly depended on their interaction with the economies of developed countries and the output of capital from them. This increased the effectiveness of sanctions, now this dependence has become much more blurry.

The main reasons that sanctions work poorly are associated with two effects. Firstly, sanctions are usually superimposed against authoritarian countries that have more resistance to external pressure than democratic ones, writes one of the main specialists in sanctions by Darsen Pekxen. Authoritarian rulers have the opportunity to redistribute the costs of sanctions, bonus loyal groups due to disloyal and supporting a repressive apparatus. Secondly, the logic of sanctions in a certain sense is opposite to the logic of globalization. For thirty years, barriers to the renewal of goods, technologies and capital were consistently reduced, and the new barriers created even a fairly wide coalition of countries cannot compensate for this comprehensive effect, which the modern world economic infrastructure works. The same effect leads to the fact that sanctions against a particular economy have more and more accompanying effects - the damage caused by them is broadcast (“shimmers”) along the chain to other countries and the world economy as a whole.

Numerous side effects of sanctions are important for understanding their main effect. A generalization of the experience of sanctions says , for example, that sanctions have a negative effect for the development of democracy in authorized countries, that is, these countries become less democratic, both immediately after sanctions and in the long term, and the stronger the sanctions, the stronger this effect. In the short term, sanctions often help dictators to consolidate the regime, take advantage of the “rally around the flag” effect and mobilize support groups. A similar effect is observed in the field of compliance with human rights: if with the help of sanctions it is not possible to weaken the power apparatus of the authorized regime, they lead to its consolidation and strengthening repression. The sanctions, in fact, were not so rarely led to a change of regime (this effect was stronger in the era of the classical Cold War), especially in the countries of personalist autocracy. However, in this case, the transition is not more likely to democracy, but to the new autocracy, but with the least probability of sanctions are able to destabilize the leaders of the oil countries.

However, there is no doubt that sanctions have a wide negative effect for the country's economy on which they are imposed. Disputes are only evaluated by its scale: in order to adequately evaluate economic losses, it is necessary to take into account the “lost growth”, and different methods lead to different results here. Some estimates say that the initial effect on average is 2.3–3.5% of GDP and with a waning scale operates for about ten years if the sanctions are imposed by a “wide coalition” (for example, the UN), if they are imposed by unilaterally united states, then lost growth is estimated at 0.5–0.9% for seven years. The assessment is considered quite authoritative, according to which, as a result of sanctions operating only in 2011-2014, Iran lost 17% of the potential GDP. The Russian economist, the former deputy chairman of the Central Bank, Sergei Aleksashenko, believes that the sanctions imposed on Russia in 2014-2015 led to a loss of 16% of the potential GDP by 2021 (the difference between the potential growth of the economy and the actual; see this below).

However, an increasingly widely spreading idea of ​​the inefficiency of sanctions (based on a vast data panel) is to some extent a statistical artifact. The fact is that the sanctions policy as such consists of two parts: a threat to the application of sanctions and the actual imposition of sanctions in case the threat does not lead to changes in the policy of the target country. However, in a large number of cases, the threat of sanctions has a significant effect, forcing governments to adjust their policy, limit repressions against the opposition, observe the minimum norms in the field of human rights, abandon external aggression or especially unfriendly actions in politics and economics. But there are practically no works that calculate this preventive effect of the threat of sanctions. And those that are and who calculate the effect of already imposed sanctions are, thus, only with part of the common panel of cases.

The same imprisonment of the “threat of sanctions”, according to some researchers, leads to the underestimation of assessments of their economic effect. Most likely, the countries for which the economic effect of sanctions looks too significant tend to not bring the situation to their use, while the "stubborn" countries, on the contrary, are inclined to prepare their economies for sanctions in advance in order to minimize their effect. Their lost growth can precede the actual moment of imposing sanctions.

So, in general, we can say the following. Sanctions politicians are an important tool for international relations, which has a significant effect, but rather due to the “threat” of the application of sanctions than due to the sanctions themselves. As a rule, if the country regards the likely economic damage of sanctions as very significant, and the government suggests that this effect will have political consequences, then it will try to adjust the policy in order to avoid sanctions. If it is believed that this damage will not be so significant or will not have political consequences for the government, then the policy will not change, and the sanctions introduced will also not have a positive effect on the change of course. And only if this preliminary calculation of the consequences is erroneous, the sanctions “work”, that is, they are considered politically successful.

At the same time, the sanctions applied in the end do not work in the sense that they are slightly likely to lead to a change in the policy of the authorized country or the fall of the regime in it. At the same time, if the sanctions are imposed on a fairly wide coalition, they will cause a strong blow to the authorized economy and almost certainly very significantly reduce its long -term competitiveness. They will strengthen the “negative” tendencies of internal political dynamics aimed at restricting internal competition (authoritarian consolidation, suppression of the opposition, repression), and contribute to a kind of attorney and preservation of the regime that provoked the introduction of sanctions.

In the medium -term period, they lead to a reduction in external partnerships and a weakening of the country's negotiation position and, thus, in the long term - to its economic and political marginalization in the international arena, without creating critical threats to the political regime inside. This “canned effect” is clearly visible on the example of world champions such as North Korea, Cuba and Iran.

Paradoxically, the country's ability to resist wide international sanctions turns out for it in the end with maximum losses in the long run. And to the greatest degree of this sanctions trap, dictatorships are subject to.

Russian case: war, the effect of "Peretoka" and the rally of optimism

However, Nicholas Madler, the author of the book “Economic Weapons”, dedicated to how the institution of sanctions was formed in the interval between the first and Second World War, in a recent article on the IMF website writes that sanctions against Russia should not be compared with those that have been applied in the past fifty years. In all these cases, it was either about broad sanctions (the purpose of which is to cause maximum damage to the country's economy), applied to relatively small economies (Iran, Venezuela), or point sanctions against large economies (sanctions against Russia in 2014-2015). What we deal today should be considered as a separate category in the history of sanctions: these are broad sanctions applied to the eleventh in size of the world economy, which is also an important supplier of primary resources for world markets. As an analogy, Madler recalls the case of Japan: after the beginning of the Second Japanese-Chinese War on Japan (at that moment the seventh in size of the world economy), sanctions were imposed, but they were effective only when the United States joined them, blocking the import of resources to the country. The result of this, however, was Japan’s attack on the United States.

Madler emphasizes that the restriction of the import of goods undermining the work of its military machine is critical for the warring country. Other economists write about this, proving that effective sanctions against Russian imports are more important than sanctions against Russian exports, which will have a wide side effect for the global economy.

The fact that the sanctions against Russia after it nevertheless begins the invasion of Ukraine will not work, scientists, informed people and even the developers of sanctions knew in advance. The issue of their inefficiency was discussed in the American administration on the eve of the Russian invasion, and in April 2022, the main ideologist of the current sanctions Dalip Singh took a vacation and no longer went to his previous job, writes the Russian economic portal The Bell in the review "Western sanctions are working against Russia."

In his review, The Bell collected and grouped in three directions data and statistics showing that sanctions do not work:

1. Superposteums contrary to the embargo

Despite the war and sanctions, Russia's incomes from oil and gas exports are only growing. The embargo , covering imports into Europe 90% of Russian oil, has not yet entered into force, but the market has already laid it in prices, which are kept at the height absolutely comfortable for the Kremlin. The EU still continues to buy Russian oil - and there is no question about the embargo for the purchase of Russian gas in practice. As a result, now oil production in Russia is restored to the pre -war level. In the first 100 days of the war (from February 24 to June 3), Russia received € 93 billion income from energy export - and the EU imported 61% of this volume.

2. U -turn to the east

At the same time, China and India, subject to discounts of 25-30%, were ready to purchase significantly more Russian oil and almost completely compensated Russia for European losses. From the beginning of the war, from March to May 2022, Indian oil import Urals grew by 658% compared to the level of 2021. For China, growth was 205%, and for Asia as a whole - 347%. But restrictions on energy export to Europe will still lead to a decrease in the physical volumes of production and export even taking into account the reorientation of part of the sales to Asia. Demand for Russian oil will further determine the dynamics of the global economy: if a recession in the largest countries, then oil prices can significantly fall, which will undermine the successes of Russian exports.

3. Damage to Europe

The war in Ukraine really exacerbated the already growing acceleration of inflation in the West, which has become a consequence of generous pandemic injections of monetary assistance to the economy. An annual inflation in the eurozone in May accelerated due to growth in energy prices to 8.1%, and the EU foreign trade deficit reached a record for the entire existence of the Union of Values. Great Britain and the United States have been experiencing maximum inflation indicators in forty years.

All these effects are associated with the paradoxes of sanctions politicians described above: while the applied sanctions and related economic damage do not give a direct effect (changes in the policy or destabilization of the regime of the authorized country), in conditions of globalization, they, on the one hand, are not capable of blocking all channels of interaction between the sanctioned country with the global economy, and on the other, they have significant “side” effects "Pigamal" damage to other countries and the world economy.

To the above evidence of the inefficiency of sanctions associated with the external contour, one should add, however, another effect associated with the internal situation. We are talking about a very optimistic mood of the Russian population and even part of the business community at the moment. The quickly stopped signs of macroeconomic shock (surge in inflation, weakening of the ruble and raising rates) created the feeling that the effect of sanctions for the Russian economy is insignificant and easily overcome.

Sociological data available to us show that the crisis expectations of the population were sharply reduced in May-June (so, according to the latest data from the Levada Center, in June they said that their financial situation was more likely improved, 19%of respondents, and that rather worsened-34%, while in April it was 13 and 41%, respectively). But also surveys of entrepreneurs indicate a fairly optimistic perception of the situation. Так, например, индекс деловой активности PMI, построенный на опросах менеджеров и считающийся очень надежным индикатором, уже два месяца находится чуть выше отметки 50 пунктов, которая обозначает нулевой баланс ответов «ситуация улучшилась» и «ситуация ухудшилась». Динамика индекса ничем не отличается от того, что мы видели на протяжении четырех последних лет, и никоим образом не походит на ситуацию в начале пандемии. Менеджеры не ощущают «дыхания кризиса». И это тоже важный эффект, который отчасти может быть объяснен феноменом «ралли вокруг флага» (санкции воспринимаются как внешняя агрессия и ведут к консолидации авторитарного режима), отчасти — специфическим характером санкционного пакета и реакции на него российской экономики.

II. Две фазы кризиса: механизмы, тайминг и последствия санкций

Типы санкций и их последствия

Sergey Aleksashenko. Сильные или слабые?

Эффект санкций, введенных после российского вторжения в Украину, оказался гораздо более сильным и проявился гораздо быстрее, чем это было в 2014 году.

Введенные тогда санкции были сконцентрированы на финансовом секторе (закрытие рынков капитала), сопровождались стремительным падением цен на нефть (почти в два раза с 1 июля по 31 декабря), ошибочной политикой ЦБ и связанной с этими двумя факторами девальвацией рубля. В январе 2015 года потребительская инфляция разогналась до почти 4% в месяц, после чего начала снижаться. Постепенный рост цен на нефть и переход ЦБ к плавающему курсу резко снизили инфляционное давление, а изменение позиции администрации США привело к тому, что с середины 2016 года доступ российской экономики на мировые финансовые рынки был восстановлен. Санкции 2014 года в части реального сектора были несущественными.

В итоге падение экономики оказалось незначительным (2%), но для оценки эффекта санкций к этому следует добавить крайне низкие темпы ее роста в последующие годы: 2% в среднем за год без учета влияния COVID. Таким образом, суммарный эффект санкций 2014 года можно оценить как разницу между фактическими темпами роста экономики в 2014–2021 годах и потенциальным 3-процентным ростом (это несколько ниже роста мировой экономики за эти годы — таким образом, я пытаюсь учесть эффект падения нефтяных цен в 2014–2015 годах). То есть, не будь этих санкций, ВВП России в 2021 году с высокой вероятностью был бы на 16% больше, чем он есть в реальности.

После введения санкций в 2022 году инфляция разогналась до уровня 10% в месяц практически мгновенно, а курс рубля за две недели упал на 40% при растущих ценах на нефть. Прогнозы Минэкономики и ЦБ предсказывают спад экономики по итогам года примерно на 10%, но, учитывая рост января–февраля, более показательной является оценка падения в четвертом квартале 2022 года по отношению к тому же кварталу 2021 года — по прогнозу ЦБ это 13–15%. И хотя я сдержанно отношусь ко всем прогнозам, даже неспециалистам хорошо видна разница в ключевых параметрах двух санкционных шоков.

Oleg Vyugin. Типы санкций и их временные горизонты

Оценивать эффективность санкций нельзя в отрыве от временнóго горизонта их воздействия на экономику. И с этой точки зрения их можно разделить на несколько групп:

1. Финансовые санкции немедленного действия (частичная финансовая изоляция и ограничения в использовании иностранных финансовых активов страны);

2. Торговые и логистические ограничения;

3. Запрет на ввоз современных технологий из других стран в большинстве секторов экономики;

4. Уход и прекращение коммерческой деятельности заметных иностранных компаний и инвесторов.

Финансовые санкции в моменте оказались ограниченно эффективными по причине немедленного закрытия Центробанком практически всех каналов трансграничного движения капиталов. Причем роль сыграло не только решение ЦБ, но и решение Visa и Mastercard прекратить обслуживать карты, выпущенные российскими банками, а также отсутствие возможности открывать счета резидентов России в большинстве зарубежных банков. В результате сложившийся за десятилетия трансмиссионный механизм воздействия на внутреннюю финансовую политику, основанный на свободном движении капиталов, оказался заблокированным. Поэтому первоначальная реакция, выразившаяся в падении рубля и ценовом шоке, оказалась кратковременной.

Также в результате резкого усложнения расчетов и логистики импорта сократился спрос на иностранную валюту. ЦБ и ряд крупнейших российских банков оказались под блокирующими санкциями, поэтому поступающая в страну выручка от экспорта была мало востребована финансовой системой по причине возросших рисков замораживания пока еще функционирующих корреспондентских счетов российских банков в иностранных банках. Дальнейшее развитие событий подтвердило этот эффект, выразившийся в безудержном укреплении рубля по отношению к доллару.

Финансовые санкции в краткосрочном плане оказались малоэффективными и как инструмент дестабилизации государственного бюджета ввиду наличия большого резерва на счетах федерального казначейства и существенного роста поступлений нефтегазовых налогов. Но рост военных расходов и необходимость увеличения социальных выплат вместе с падением ненефтегазовых налогов рано или поздно приведут к дефициту бюджета. В среднесрочной перспективе финансовые санкции вместе с постепенным введением эмбарго на российскую нефть будут серьезным препятствием для внешней торговли и одним из факторов роста дефицита государственных финансов, существенного падения производства и последующей стагнации.

Торговые и логистические ограничения проявили себя в резком падении импорта и его удорожании. Наличие двух-трехмесячных запасов в промышленности и опте обеспечило работу предприятий и торговлю в необходимом ассортименте товаров. Эффект этого типа санкций имеет отложенный характер. Пока остается открытым вопрос, насколько параллельный импорт и создание транзитных организационных структур в не присоединившихся к санкциям странах смогут покрыть формирующийся дефицит товаров и комплектующих, от которых зависят практически все отрасли экономики и большинство предприятий. Санкции поломали всю логистику, и многие компании вынуждены искать новые логистические коридоры. Первые серьезные эффекты этого типа санкций мы увидим летом, когда отпуска закончатся и для сохранения рабочих мест и выпуска нужно будет заменять прервавшиеся поставки импортных комплектующих альтернативным или контрафактным ввозом, что приведет к существенному росту логистических расходов и безвозвратным потерям отдельных комплектующих и конечного продукта.

Ограничения по технологическому импорту имеют как среднесрочный (год-два), так и еще более долгосрочный горизонт негативного воздействия на экономику. Современные технологические решения и соответствующие «софт энд хард» продукты пронизывают всю российскую экономику через поставки комплектующих из-за рубежа и взаимные внутренние поставки. Можно смело сказать, что все соответствующие современным стандартам производства в России — результат частичного или полного заимствования и адаптации мировых технологий, оборудования и знаний. Невозможность дальнейшего их привлечения и технологическая изоляция будут иметь самый сильный негативный эффект в долгосрочной перспективе.

Иллюзия нормальности

Sergey Aleksashenko. Меры ЦБ — краткосрочный и отложенный эффект

Для меня большим сюрпризом оказалось то, как легко и изящно российские власти решили проблему, связанную с замораживанием активов Банка России, — практически полный запрет на капитальные операции и запрет многих текущих операций свели эффект этой меры практически к нулю. При исключительно сильном положительном сальдо текущих операций накопленные валютные резервы ЦБ не нужны: избыток предложения валюты позволяет демонстрировать общественному мнению, что власти и экономика могут противостоять санкциям и минимизировать их влияние. При этом у Минфина не возникает проблем с покупкой валюты для нужд текущих бюджетных расходов, а ЦБ может выдавать дозированные разрешения на покупку валюты банкам и компаниям для проведения платежей капитального характера.

Безусловно, это решение, позволив справиться с тактической задачей стабилизации финансового рынка, влечет за собой серьезные проблемы, тяжесть которых будет нарастать со временем. Фактическая неконвертируемость и множественность курса рубля, отсутствие понятных правил доступа к покупке валюты будут давить экономическую активность и приводить к нерациональным решениям.

Я согласен с тем, как эксперты ЦБ показали траекторию падения российской экономики — небольшой спад во втором квартале и резкое усиление к концу года. В этой связи я не ожидал увидеть существенные качественные изменения в состоянии экономики в первые месяцы. На мой взгляд, вплоть до конца лета в экономике будет идти «накопление потенциала падения» — исчерпание запасов, исчезновение поставщиков, неработоспособность логистических цепочек, — все это может в самой незначительной мере сказываться на темпах падения и создавать иллюзию того, что все не так страшно.

Олег Буклемишев. Преждевременный оптимизм

Пожалуй, впервые мы имеем дело не с эпизодическими и точечными санкциями, а с тотальной санкционной войной, в которой с самого начала признается допустимость и желательность collateral damage. То есть санкции распространяются по цепочке на всех граждан и все предприятия страны. Для значительной части представителей среднего класса это знаменует постепенную, но окончательную утрату того образа жизни, к которому они привыкли в последние годы. Если что-то и удивляет — так это то, как стоически воспринимается (или просто не осознается) эта перспектива.

При этом большинство внутренних наблюдателей воспринимают инерционность экономической системы как свидетельство того, что все может быть и не так страшно. Символическое снижение процентной ставки Банка России в несколько приемов в точности к уровню до 24 февраля, наряду с параллельным укреплением рубля, также призвано вселять уверенность в ограниченности последствий санкционного давления.

Однако оптимистический пересмотр прогнозов носит преждевременный характер. Очевидно, в частности, что оба «позитивных» признака имеют прямо противоположный смысл. Центральный банк дезориентирует ожидания рынков и с учетом предстоящей бюджетной экспансии в предстоящие месяцы рискует столкнуться с повышенным инфляционным давлением. В свою очередь, рублевый ренессанс больше свидетельствует о деградации возможностей по настройке платежного баланса, чем о реальной «прочности» российской валюты. А более гладкая кривая спада вовсе не равносильна ограничению его количественной глубины и, самое главное, изменению качественного характера.

Вызовы второй фазы кризиса и перспективы замещения поставщиков

Sergey Aleksashenko. Три вызова: инфляция, укрепление рубля и бюджет

Наиболее серьезным вызовом сегодня является резкое сокращение импорта. Через два-три месяца такое сжатие предложения дойдет до корпоративного сектора и населения. Самым быстрым следствием этого станет снижение предложения потребительских товаров, что неизбежно выльется в рост цен. В среднесрочной перспективе снижение импорта промежуточных товаров будет разрывать технологические цепочки и усиливать падение экономики. Однако я не вижу, что власти могут сделать для того, чтобы преодолеть эту угрозу, — основная тяжесть ложится на компании, которые будут биться за выживание.

Второй вызов — укрепление рубля. Без смягчения режима валютных ограничений рубль имеет огромный потенциал для укрепления, что оборачивается не только снижением текущих доходов, но и снижением рублевой оценки ФНБ.

Третий вызов, с которым сталкиваются власти, — это необходимость принятия решения об уровне индексации пенсий и зарплат бюджетникам в текущем году. С одной стороны, у Минфина есть резервы для проведения индексации, но, с другой стороны, имеется полная неопределенность с бюджетными доходами, которые могут обрушиться, если нефтяное эмбарго окажется работающим, а цены стабилизируются.

Oleg Vyugin. Перспективы и трудности «принудительной пересадки»

Одним из главных эффектов санкций стало драматическое падение импорта. Причина недооценки этого события — «самосанкции» зарубежных компаний, отказавшихся обслуживать логистику импорта в Россию, а также санкции против российских банков, которые заставили комплайнс их банков-партнеров перейти на ручной режим обработки финансовых транзакций. Главные вызовы экономике лежат в нефинансовом секторе, а именно в способности предприятий, лишившихся привычных торговых связей, обеспечить производство, занятость и финансовую состоятельность, найти альтернативные каналы поставок.

При этом импортозамещение в том виде, как российские власти предписывали его реализовать, — самый главный экономико-политический фейк последнего десятилетия. Любому трезвому экономисту, а тем более лидерам бизнеса, было понятно, что попытки воспроизвести ключевые современные технологии без кооперации с создавшими их мировыми лидерами или безнадежны, или требуют не одного десятилетия огромных затрат, ресурсами для которых российские компании не обладают.

Сегодня вся экономика страны пронизана прямыми или косвенными связями с контрагентами мировой экономики, где-то — в значительной степени, где-то — небольшими, но критическими поставками. Попытка «вынуть» предприятия из этих системных связей приведет к деградации производства, если не к остановкам или существенному падению выпуска.

Надежды политиков на параллельный импорт или импорт аналогов из неприсоединившихся стран, в частности из Китая, нельзя признать совсем необоснованными. В определенной степени эти планы могут быть реализованы. Однако идея властей вырвать с корнем формировавшиеся десятилетиями связи российского бизнеса с компаниями развитого мира и заменить их компаниями неприсоединившихся стран вряд ли осуществима в полной мере по двум причинам.

Первая — это отсутствие мотивации у правительств этих стран в учете несырьевых интересов России, так как они сами являются реципиентами современных технологий развитых стран. Вторая — санкционные ограничения. Развитие сценария замещения необходимого импорта зависит от того, насколько правительства неприсоединившихся стран будут готовы рискнуть, разрешив своему бизнесу организовать значимые альтернативные поставки в Россию. То есть в конечном счете в степени признания ими авторитета санкционной политики США и ЕС, а также способности последних потратить существенный политический ресурс для оказания давления на правительства неприсоединившихся стран.

Олег Буклемишев. Новый «старший брат», развилки и сценарии структурной трансформации

Серьезные сомнения по поводу «китайского импортозамещения» связаны не только с угрозой вторичных санкций, но также с возросшей рыночной властью контрагента, неразвитостью транспортной, платежной и таможенной инфраструктуры. Да и просто будет играть роль психологическая и культурная неготовность большинства российских компаний работать с Китаем и другими азиатскими странами, к тому же — в качестве заведомо младшего партнера. Но даже там, где приобрести более или менее адекватную замену получится, такие решения обрекают российский бизнес не только на технологическое отставание, но и на заведомую глобальную неконкурентоспособность, поскольку приобретаться эти технологии и услуги будут втридорога.

На мой взгляд, главным вызовом ближайших месяцев и лет является пресловутая «структурная трансформация» (изящный эвфемизм ЦБ), а попросту говоря, предстоящая деградация российской экономики в условиях самоизоляции. Это крайне сложный с управленческой точки зрения и полицентричный по своей сути процесс. Теоретически возможны два крайних сценария такой трансформации.

Первый, относительно самопроизвольный, — это когда экономика и в первую очередь ее частный сектор приспосабливаются к новым физическим и ценовым параметрам окружающей среды, в результате чего возникает обновленное состояние равновесия. Основные характеристики такого равновесия пока неясны, но производственные и управленческие факторы в нем должны комбинироваться иначе. Сложность отторгается такой экономикой, так что существенная часть не худших по качеству производственных факторов (включая трудовые) останется незадействованной, что, наверное, и представляет собой главную проблему нового равновесия с политико-экономической точки зрения.

Разумеется, при этом силы инерции и политического влияния будут препятствовать более или менее свободному перераспределению ресурсов в экономике, то есть идеальному с точки зрения рынка равновесию, да и роль государственного сектора в российской экономике очень важна.

Второй сценарий выстраивается по большей части не от рыночных сигналов, а на основе консервативной в значительной мере идеологии того, что дóлжно с точки зрения правящей элиты. Вот есть военно-промышленный комплекс, он не должен ужиматься в масштабах и в выполнении запросов в условиях враждебного окружения. Есть «командные высоты» и контрольные точки российской экономики, они должны оставаться таковыми, а также должны оставаться под управлением доверенных (пусть не обязательно умелых) лиц и в новой реальности. Есть представители недружественных государств, им никак нельзя идти навстречу, а, напротив, необходимо показывать, где раки зимуют. В этом сценарии перераспределение ресурсов в стратегических направлениях может идти не только через публичные бюджеты, но и путем прямых приказов или давления.

Будущая реальность, по всей видимости, находится где-то посередине. В конечном счете частичный успех трансформации будет зависеть от того, как много рогаток будет выставлено на пути рыночной логики (например, речь может идти о запретах на явное высвобождение трудовых ресурсов или препятствиях на пути передачи реальных полномочий управления и ресурсов на региональный уровень).

Госменеджеры традиционно со странной смесью подозрения и пренебрежения относятся к «коммерсантам» и их усилиям; они считают себя «солью земли» и не готовы передавать им бразды текущего и стратегического управления. В свою очередь, те видят, что государство управленчески ослаблено, в новых условиях не способно реализовывать многие свои функции и ради их выполнения готово идти на уступки (вроде приостановок проверок или банкротств или смягчения валютного регулирования), но пока не понимают потенциальные пределы такого отступления, хотя чувствуют его сугубо тактическое и конъюнктурное нутро.

Немалое осложнение связано еще с проблемой time inconsistency: в глубине души чиновники и менеджеры государственного лагеря пока не верят, что наступившая реальность — навсегда и, если так, к ней надо действительно приспосабливаться, в том числе оперативно принимая далекоидущие инвестиционные решения (по импортозамещению зияющих дыр, скажем, в ВПК) и решения личного характера (условно говоря, забирать детей из британской boarding school и сажать их учить китайский). У них сохранилась и еще какое-то время, видимо, будет теплиться надежда, что санкции вскоре ослабнут, дивный старый мир вернется, а британские лорды и немецкие канцлеры вновь будут толпиться у них в приемной. Однако надежды эти опираются на разовый (и, судя по всему, уникальный) посткрымский опыт.

По свидетельству очевидцев, многие госменеджеры сейчас старательно выдают желаемое за действительное либо просто очень хорошо маскируются. И хотя большинство официальных прогнозов имеет «приклеенный хвост», то есть демонстрирует быстрый отскок экономики (причем при действии предпосылки сохранения внешних ограничений), в реальности мало кто представляет, как хозяйственная (и политическая) система будет функционировать в новых условиях в долгосрочной перспективе. Большинство решений принимаются на живую нитку и без решительного разворота от привычного, как бы в расчете на короткий срок, после которого «все устаканится».

III. Вперед в прошлое: что происходит с российской экономикой и куда это ведет

Есть ли кризис и каков его масштаб?

Как уже было отмечено, взгляд российского населения, значительной части бизнес-сообщества и элит на ситуацию в экономике остается достаточно оптимистичным. Однако этот оптимизм скорее вызывает недоумение и заставляет задуматься, чем обнадеживает. Хотя данные по динамике ВВП за второй квартал появятся только в конце августа, по предварительной оценке Минэкономразвития, спад ВВП в мае ускорился до –4,3% к маю 2021 года после –2,8% в апреле. И это, видимо, более сильные темпы снижения, чем те, которые имели место в начале 2015 года, когда спад составил 1,5% в первом квартале и 3,1% во втором. Однако тогда экономическая ситуация ощущалась населением и бизнесом, безусловно, как кризисная (см. рис. 1–2).

Рисунок 1. Индекс интенсивности выпуска по базовым видам экономической деятельности, 2014–2022 (январь 2013 = 100%)

Рисунок 2. Индекс потребительских настроений «Левада-центра», 2008–2022 (март 2008 = 100%)

Впрочем, в 2015 году сокращение экономики стало откликом на внешний шок — падение цен на нефть, вызвавшее скачок курса доллара и инфляцию. За последние 25 лет российские население, бюрократия и бизнес пережили три подобных кризиса (1998, 2008 и 2015) и хорошо знакомы с их признаками, логикой и механизмами нормализации после возвращения нефтяных цен к траектории роста. Произошедшее нынешней весной быстрое возвращение макроэкономических показателей к прежним значениям после краткого мартовского шока послужило для населения и участников рынка именно таким сигналом о нормализации на фоне идущих вверх цен на нефть.

Между тем, как объясняют выше эксперты, вторым и более мощным (чем ограничение на движение капитала и макроэкономический шок) каналом развития санкционного кризиса является шок предложения — резкое сокращение импорта. Сокращение импорта происходит и в случае внешнего шока, связанного с падением цен на нефть. В этом случае импорт сокращается, потому что дорожает после девальвации рубля. Но по мере нормализации импорт начинает потихоньку расти, следуя за ростом доходов от экспорта и платежеспособного спроса. Однако в нынешнем случае нормализация макроэкономических показателей не означает такого разворота. И эта новая реальность, по всей видимости, не вполне осознана населением и экономическими агентами.

По данным Росстата, в мае 2022 года промышленное производство снизилось на 1,7% к маю прошлого года, в обрабатывающей промышленности падение ускорилось с 2,1% в апреле до 3,2% в мае (также к маю прошлого года). Но реальную картину «санкционной» динамики дают не сравнения год к году (на протяжении 2021 года экономика росла в тренде постковидного восстановления), а оценки накопленного сокращения к досанкционному пику (см. рис. 1).

Так, показатель выпуска по базовым видам экономической деятельности (наиболее близкий к ВВП оперативный показатель), рассчитанный Центром развития ВШЭ («индекс Бессонова»), указывает на снижение на 7,3% к декабрю 2021 года (в мае 2015 года сокращение этого показателя составило 4,4% к декабрю 2014-го). По расчетам экспертов, более трети всего спада обеспечило сокращение оптовой торговли (майский оборот ниже уровня декабря 2021 года на 18,7%), шестую часть спада дало сокращение в добыче полезных ископаемых, а розничная торговля, обрабатывающая промышленность и сельское хозяйство вместе дали еще одну треть общего спада. Накопленное за три месяца сокращение выпуска в промышленности (то есть без учета строительства и услуг) составило, по подсчетам разных аналитических центров, от 4 до 7%. Центр макроэкономического прогнозирования (ЦМАКП) оценивает его в 6,9%, Росстат — в 4,6%, а НИУ ВШЭ — в 4% (разница связана с различными методиками, с помощью которых центры пытаются минимизировать искажения и выбросы, а также сглаживают сезонность).

Следует отметить, что в мае темпы спада резко замедлились (по оценке Росстата, в мае промышленность снизилась всего на 0,2% после сокращения на 1,9% в апреле). Основной вклад в это внесли стабилизация и даже небольшой рост в добывающем секторе (прежде всего в добыче нефти), а также, возможно, оборонная промышленность. Приостановилось падение и в ряде обрабатывающих производств. Впрочем, в силу большого количества праздников май считается не самым надежным для экономической статистики месяцем, а косвенные опережающие индикаторы — сокращение потребления электроэнергии и погрузки на железной дороге — указывают , что в июне сокращение в промышленности продолжается.

Так или иначе за несколько месяцев экономика перешла от динамичного роста конца 2021 года к достаточно глубокому спаду. Особенность его состоит в том, что он не носит фронтального характера, сильно различаясь по масштабам в различных отраслях. В то время как многие производства и даже сектора чувствуют себя относительно благополучно или даже растут (перетягивая на себя неудовлетворенный спрос), в других наблюдается настоящий обвал. Так, в России практически остановилось производство легковых автомобилей: в мае 2022 года их было выпущено лишь около 4 тыс. штук вместо 112 тыс. автомобилей годом ранее. Производство грузового транспорта находится на уровне 60% от объема мая 2021 года; по данным Росстата, в два раза сократилось по сравнению с маем прошлого года производство «приемников телевизионных» и на 60% — производство стиральных машин и холодильников. Эти обвалы очевидно связаны с разрывами цепочек поставок импортных комплектующих, отсутствие которых приводит к остановке целых производств.

Вторым каналом распространения кризиса является снижение доходов и, соответственно, спроса со стороны граждан. Реальные зарплаты россиян перешли к падению под натиском инфляции: в апреле они сократились на 7,2% в годовом выражении — это максимальное падение с 2015 года (еще в марте они росли на 3,6%). Реальные пенсии в мае сократились на 8,2% (всего за январь–май снижение составило 5,8%). Внеплановая индексация пенсий и МРОТ на 10%, скорее всего, поддержит доходы пожилых россиян, но ее влияние на зарплаты будет ограниченным. Вместо снижения занятости спад выпуска во многих отраслях вызовет, как это обычно случается в России, сокращение реальных зарплат (за счет срезания различного рода выплат).

Данные по зарплатам за май пока неизвестны, но ЦБ и Минэкономразвития обеспокоены сжатием потребительского спроса, который наглядно демонстрирует динамика розничной торговли: в мае она упала почти на 11% к декабрю 2021 года (в основном за счет непродовольственных товаров и в особенности — товаров длительного спроса). Это, кстати, примерно соответствует сокращению этого показателя в мае 2015 года к ноябрю 2014-го. На резкое сжатие спроса указывает и дефляция: цены в России фактически не растут с конца мая. И это признак не столько экономической стабилизации, как любят иногда интерпретировать замедление инфляции чиновники, сколько специфики нынешнего кризиса: в то время как компании несут издержки из-за усложнения логистики и необходимости замещать привычных поставщиков, низкий спрос на продукцию заставляет их сдерживать цены. Министр экономического развития Максим Решетников уже предупредил , что экономика России «сползает» в опасную дефляционную спираль.

Чрезмерное укрепление рубля также не работает в благоприятном для компаний направлении. В нормальной ситуации крепкий рубль удорожает для предприятий внутренние факторы производства (труд, закупка отечественных промежуточных товаров), но удешевляет его импортную составляющую. Однако в данном случае крепкий рубль не транслируется в доступность импорта в той мере, как обычно.

Государственные расходы в такой ситуации остаются ключевым инструментом ребалансировки и компенсации кризисных факторов. Пока российский бюджет поддерживают налоговые поступления от нефти и газа: по данным Минфина, нефтегазовые доходы за январь–май 2022 года выросли на 45% в годовом выражении (до 5,7 трлн руб.). Однако ненефтегазовые доходы (НДС, НДФЛ, налог на прибыль и др.) за этот же период сократились на 3,1% — до 6,385 трлн руб. (в мае спад составил 6,4%). Федеральный бюджет готовится к контролируемому дефициту по итогам 2022 года в размере 1,2% ВВП, который будет финансироваться из Фонда национального благосостояния (чиновники признают, что в реальности дефицит может достигнуть 2%). Однако на что будут потрачены дополнительные средства?

После публикации апрельской бюджетной статистики, из которой следовало, что военные расходы выросли почти в 2,5 раза в годовом выражении, а в целом расходы на оборону и безопасность составили 26% всех расходов, Минфин засекретил детализацию расходов бюджета. А совсем недавно тот же Минфин предложил резко сократить расходы по госпрограммам «Развитие транспортной системы», «Научно-технологическое развитие» и «Обеспечение обороноспособности страны». В первом и втором случае сокращается финансирование развития гражданской экономики. Появившийся почти параллельно законопроект, которым предлагается обязать бизнес к принудительной работе по госзаказу в интересах армии и спецслужб, а предприятия ОПК — к работе по ночам и без выходных, также свидетельствует о дрейфе приоритетов госуправления к модели экономики военного времени. Законопроект, превращающий военные контракты для предприятий в обязательные, позволит де-факто переложить предполагаемое Минфином сокращение бюджетных расходов на оборонные программы на бизнес.

Однако главную неопределенность для бюджета создает непредсказуемость динамики нефтегазовых доходов. В ближайшем будущем сильное влияние на них могут оказывать колебания цен на нефть, санкции, направленные на ограничение получаемой Россией от их экспорта ренты, и, наконец, контрсанкции — превентивное ограничение поставок российского газа в Европу в рамках торгово-энергетической войны.

Таким образом, можно сказать, что еще одним фактором развития нынешнего кризиса в российской экономике является перешедшая в затяжную стадию война с Украиной и геополитическая эскалация, расходы на которые не позволят реализовать антикризисный потенциал бюджета и ФНБ и хоть в какой-то мере снизить издержки санкционного кризиса для бизнеса.

Что такое структурный кризис и регрессивное импортозамещение

Итак, индикаторы выпуска и потребления на начало лета, то есть на четвертом месяце войны, демонстрируют признаки экономического кризиса, по всей видимости, уже превосходящего масштабы кризиса в первом и втором кварталах 2015 года. Вместе с тем, хотя первая фаза этого кризиса (март–апрель) была похожа на кризисы, вызванные внешним шоком, в действительности он имеет характер кризиса структурного. Предыдущий структурный кризис российская экономика переживала в начале 1990-х, и аналогии развития такого кризиса надо искать, скорее, там.

Первыми об этом написали Владимир Гимпельсон и Ростислав Капелюшников: «Трансформационный кризис в начале 1990-х годов протекал на фоне сильнейших макроэкономических шоков, среди его ключевых черт — тотальный разрыв хозяйственных связей. Это ведет к остановке нормальной хозяйственной жизни. Сходным образом обстоит дело и с нынешним кризисом: хотя он также сопровождается целой серией макроэкономических шоков, все же главное в нем — это повсеместный разрыв технологических и производственных цепочек. Разница только в том, что тогда это был разрыв связей внутри страны, а теперь — связей с внешним миром».

Сходство и одновременно различие с кризисом начала 1990-х состоит еще и в том, что тогда экономика открывалась внешним рынкам, и это помогало определить рыночные цены товаров, ресурсов и вес национальной валюты. Сейчас же налицо быстрое сокращение связей экономики с внешним миром, а многие цены (например, курс рубля или цена многих импортных товаров) оказываются искажены регуляторными ограничениями с обеих сторон. Таким образом, теперь, в отличие от начала 1990-х, российская экономика «выпадает» из мировой не только через сокращение финансовых и торговых связей, но и на институциональном уровне.

В отличие от кризиса, связанного с внешним шоком, который имеет обычно фронтальный характер, структурный кризис расползается по экономике постепенно, по мере того как разрыв связей в различных местах добирается до сокращения выпуска конечной продукции, а общее сжатие начинает оказывать серьезное влияние на платежеспособный спрос. Такой ползучий характер, впрочем, ослабляет его политический эффект — ухудшение происходит постепенно и асинхронно по разным секторам экономики.

Основной эффект для российской экономики в среднесрочном периоде будет связан не столько с финансовыми санкциями (хотя упущенный рост в связи с недополученными иностранными инвестициями также будет значителен в долгосрочной перспективе), сколько с санкциями против импорта и фактическим разрывом отношений с передовыми западными экономиками. Как отмечал в своем обзоре эффективности санкций The Bell, 49% российского импорта в 2021 году приходилось на машины и оборудование, а в страновом разрезе также почти половина (45%) — на страны, поддержавшие санкции. Здесь и предстоит разрыв цепочек и связей, который экономике придется как-то компенсировать в ближайшие годы.

Это означает, что, утратив доступ к западным технологиям, образцам и компонентам, российская экономика будет стремиться заместить соответствующую продукцию в кооперации с менее развитыми странами, получая от них менее качественные и устаревшие технологии, образцы и компоненты по более высоким, неконкурентным ценам (так как у российских компаний не будет никаких альтернатив этим поставкам). По сути, произойдет не столько замещение импорта отечественным производством, как любят говорить российские официальные лица, сколько замещение одного импорта другим, менее передовым и качественным. А доля России при этом в цепочках добавленной стоимости, вероятно, даже сократится за счет роста относительной цены импортируемых технологий и комплектующих.

В этом смысле введенный аналитиками ЦБ термин «обратная индустриализация» описывает лишь часть процесса — замещение технологически наиболее простых узлов отечественными аналогами. Более точным по сути выглядит термин «технологически регрессивное импортозамещение», предложенный для описания этого уникального процесса известным экономистом Бранко Милановичем. Причем речь идет о замещении импорта как менее продвинутым импортом, так и еще менее передовыми отечественными аналогами. По сути, это сценарий, в котором нормальная модель развития любой экономики оказалась развернута в обратную сторону. «Ничего подобного в современной экономической истории пока не случалось», — замечает по этому поводу Миланович.

Модель развития российской экономики в последние десять лет отчасти была похожа на ту, которую использовали некоторые другие страны-нефтеэкспортеры Ближнего Востока. Опираясь на достаточно высокий уровень доходов, подстегивающий высокое потребление, и значительный приток валюты, позволяющий импортировать наиболее передовые технологии и компоненты, они стимулировали встраивание отечественных фирм в производственные и сервисные цепочки высокотехнологичного потребления. И в результате не только осваивали передовые технологии и производства (хотя их доля в добавленной стоимости и оставалась не столь большой), но также добивались значительных успехов в хайтеке и новой цифровой экономике.

В России этот сектор, как отмечал экономист Олег Ицхоки в одном из наших прежних докладов, имел к тому же значительный потенциал внешней экспансии на пространстве СНГ и в Восточной Европе («Яндекс», «Сбер» и пр.). Теперь рынок российского высокотехнологичного стартапа и хайтека в целом, бурно развивавшийся в 2010-х годах, переживает катастрофу и тотально покидает Россию ввиду невозможности финансового и технологического взаимодействия в технологических и бизнес-цепочках.

Парадокс состоит в том, что в отличие от стандартного сценария «консервации» экономики и социального развития в условиях широких и долгосрочных санкций, о котором говорилось выше, России сначала предстоит, отыгрывая назад успехи последних десяти лет, пройти этап ускоренной технологической деградации, который будет сопровождаться значительным сокращением экономики. И только после этого выйти на траекторию санкционной консервации. Этот этап эксперты ЦБ как раз и называют этапом «обратной индустриализации», отмечая, что восстановление экономики будет происходить на более низком технологическом уровне.

Однако смена его предполагаемым теми же экспертами четвертым этапом («достижение нового равновесия, развитие на новой, менее совершенной технологической базе, и постепенный возврат к прежним технологическим уровням») выглядит не слишком вероятной. Опыт социальной и политической динамики стран, находящихся под длительными и широкими санкциями (о котором говорилось в части I доклада), говорит о том, что перечисленные экспертами предпосылки выхода на такую траекторию будут, скорее всего, отсутствовать («восстановление привлекательности финансовых и прямых инвестиций», «развитие человеческого капитала», «наличие социальных лифтов»). Как отмечает в своем обзоре модели «технологически регрессивного импортозамещения» Бранко Миланович, она будет означать в том числе и сознательную утрату части человеческого капитала: высококвалифицированная рабочая сила окажется в процессе структурного регресса экономики не востребованной и должна будет подстраиваться под требования более примитивного технологического уклада.

Более того, даже перейдя в группу технологически менее развитых стран, Россия, скорее всего, будет проигрывать конкуренцию им в силу более дорогих факторов производства (рабочей силы и технологического импорта). Что с высокой вероятностью определит ее дальнейшее отставание в уровнях конкурентоспособности и, соответственно, — в борьбе за долю прибыли и рынков.

Иными словами, российскую экономику (как и социальную среду) предстоит сначала стерилизовать, а затем — законсервировать.