Does the current Russian regime have ideology?

The political regime in Russia is transformed in the context of the military aggression against Ukraine he has begun. It becomes more repressive and makes increasingly wider claims about the ideological control of social life, education, education and culture. In addition, the need of war is the political mobilization of the population and, accordingly, powerful narratives and ideological constructs that support it. All these properties and practitioners had and operated, as it is believed, the totalitarian regimes of the last century, while the new authoritarisms of the 21st century are characterized by mercantilism and ideological passivity. At the same time, the search for the ideological foundation of Russian authoritarianism has been continuing since the mid-2000s, having passed several replacing stages. What are their results and what are the prospects in war conditions? Will the war finally find the mobilization ideology of Russian authoritarianism? Does the current Russian regime have ideology and how it is arranged, explain Andrei Zorin, Ekaterina Shulman, Alexander Panchenko and Gulnaz Sharafutdinova.

---

Crusade and Ferris wheel. How the ideology of the Putin regime has changed for twenty years

Andrey Zorin

The ideology of Putin's rule has come a long journey from the formula “strong state and civilized life” to revenge messianism, which has become the ideological foundation of the current military adventure. The driver of these changes was the need to justify the irremovability of power. But if the first public of the Putin ideological revengeism, based on the conservative cliches of “traditional values” and “Orthodox bastards”, did not imply a special review of citizens, then the current rhetoric of the “apocalyptic battle” and “Crusade” requires a transition to a mobilization model.

Even relatively stable regimes, and the Russian political regime has existed for more than two decades, cannot exist without ideology, because this is the language in which they formulate their wishes, instructions and taboos addressed to the population. A regime without ideology is impossible in the same way as without a police or a financial system. Another question to what extent it itself is stable, consistent and articulated and what is its real mobilization potential?

Of course, neither the developed political philosophy, nor a well -thought -out program, nor the unifying idea of ​​a religious type at the disposal of today's Russian authorities, but such powerful instruments are generally a rarity in the ideological arsenal of the latest tyranny. Most of them easily cost a basic set of quasi -Kensus symbols and metaphors, which allow the authorities to intelligibly explain to the subjects, what is expected from them, by what signs to distinguish their own from strangers and why you need to come to terms with temporary inconveniences of life and strictly support the authorities. Actually, this is the appointment of state ideology, which, in order to be successful, should rely on a set of semi -recognized political myths separated by the majority. Over the past twenty years, the Putin regime is quite qualified and skillfully presented Urbi et orbi several such replacement sets.

Strong state and civilized life

The ideological matrix of the first years of Putin’s reign can be defined as “a strong state and civilized life”. By default, continuity was declared in relation to the basic ideologems of the 1990s, such as “enter the civilized world” and “become a normal country”, emphasized by the declared goal of “catching up with Portugal”. At the same time, it was believed that the Yeltsin regime could not achieve these goals because of the weakness of the central authority, unable to cope with either the Boyarsky Front or the Chechen terrorism, so the peaceful life of the fellow citizens needed to be supplemented with the “vertical of power”, “dictatorship of the law”, etc. In the New Year's appeal, transferred about twelve hours after Putin began to fulfill the fulfillment the president’s duties, we saw him standing with his head uncovered against the Kremlin wall. While the country drank peacefully, the president guarded its peace at the post. Congratulating the country on the holiday, Putin went to Chechnya.

I must say that such an ideological design was supported by as a majority that began to nostalgic for Soviet times, which began to look fed and calm from afar, and rapidly Europeanized urban elites. This consensus destroyed not so much even a stop of economic growth as the inability to guarantee the irremovability of the authorities, which was an absolute priority for the leadership of the country. The slogan of the “sovereign democracy”, designed to substantiate such irremovability, was put forward even before the start of the economic crisis.

Scrapers and values

After the swamp protests of 2011-2012, the modernization elements of official ideology were thrown back, and “scrapers” and “traditional values” came to their place, designed to ensure “stability”, which served as the designation of the same irremovability of power. In addition to the self -valuable scraping of “strong power”, these “traditional values”, in fact, were two - the cult of victory, which turned into an official religion, and aggressive homophobia, which is completely alien to Russian culture and borrowed from the ideological arsenal of American right -wing radicals. The “conquest of the Crimea”, sanctions and counter -sanctions finally designed an ideological model in which the country's population was divided into “vast majority” and the “minority” subject to suppress, and the former “creative class” was renamed the “Parmmezans” and “hamoons”, that is, in potential traitors.

This model was based on its isolationist and proceeded from vague ideas about the “special path” of Russia, which were shared, according to the “Levada Center”, by the majority of the population. The idea of ​​a “special path” replaced the desire to become a “normal” country and was clearly anti -Western character. This is probably why many today's observers emphasize the isolationist nature of the ideological structure that took shape after the start of the war, connecting it with the ideological heritage of the Slavophiles. Meanwhile, such an interpretation looks at least incomplete, but most likely simply incorrect.

Revenge time: Messiana

Of course, the current edition of official ideology inherits the previous one in the propaganda of “traditional values” and in worship of victory. However, if it previously seemed that the insanity of former greatness has a purely restoration character and expresses only uncertain nostalgia for either the USSR or the Russian Empire, now its national-Messianic aspect has been discovered. Putin Russia claims to be at the head of the coalition of autocracy, opposing the hegemony of the West and intending to lead him to world-historical defeat.

One of the stable Russian political mythology is the transformation of defeat into victory. All wars that entered the basic narrative of Russian history began with severe failures, in the end turning around the triumphal, albeit giving incredible victims of victory. The battle on Kalka is followed by the conquest of Kazan, behind the Narva defeat - Poltava, for the burning of Moscow - the capture of Paris. “We receded for a long time for a long time,” wrote Lermontov in the poem “Borodino”, which Russian schoolchildren taught by heart for a century and a half. The history of the Great Patriotic War from the defeats of 1941 to the fall of Berlin, as it were, crystallizes this mythology.

This time, the collapse of the USSR was chosen as the reference point-the “greatest geopolitical catastrophe of the twentieth century”-and the “dashing 1990s” that followed it, meaningful as a repetition of troubled times. Now, in accordance with the logic of the chosen plot, a revenge is coming to Russia. It is worth recalling that the ultimatum, nominated by the West in 2021, included not only the conditions directly related to Ukraine, but also the general requirement de facto cancel the expansion of NATO-to “pick up manat”, as a large Russian official put it in those months.

It is clear that in the current alliance of autocracies, Russia cannot compete with China in its economic significance, but this weakness should be compensated by the historically confirmed power of Russian weapons and the courage of the Russian soldier. Apparently, the Olympic visit by Putin to China was designed to record such a distribution of roles on the eve of the bombing of Kyiv.

National Transfiguration: Leader and the People's Body

Such a national transformation implies not just a strong leader, whose image of official propaganda quite successfully created Putin from the first day of his presidency, but a leader, who embodies the length and indivisibility of folk history. Apparently, giving a set of notorious “traditional values” of constitutional status, hastily carried out by the amendments of 2020, was not only camouflage for the design of a lifelong presidency, as is customary, but was supposed to establish a connection between the leader and the people, naturally not to the fact that he actually lived in Russia by the end of the 2010s, but with a mystical folk body that existed on throughout the thousand -year Russian history.

In such people there is no longer a place for those who doubt the wisdom of the leader and his right to lead the country to new victims and new victories. Such renegades, as they said in Soviet times, or monsters, as they put it in the 19th century, it was not enough to limit in rights and spat, they were literally “cleared” from the folk body and “erupt” from it.

However, if the leader for a new ideological design was already ready and presented to the country for two decades, the real people had to create a real people for him. And the most important step along this path was the restoration of his historical unity, blown up by Lenin, who created quasi -state formations in Ukraine and Belarus, and destroyed by Gorbachev and Yeltsin, which authorized their department. In this sense, the purpose of the war, which began on February 24, was not the revival of the empire, but the unification of the metropolis. Accordingly, those citizens of these countries who were convinced that they belong to individual peoples entitled to their own independent statehood turned out to be not separatists like Chechen insurgents of the 1990s, but by traitors-foreign agents, renegades and monsters at the same time.

In Russian fairy tales, the murdered heroes were first watered with “dead water” so that the severed parts of their body could grow together, and only after that “living water”, capable of returning them to life. The body of the Russian people, cut by the treacherous and cruel West, had to first pour the dead water of war.

Crusade and Ferris Wheel

It makes no sense to point out the logical inconsistencies of such a design or its contradiction to historical facts. Much more important is the discrepancy between its content and its status. In fact, this is a completely totalitarian ideology that requires a religious attitude. Meanwhile, in modern Russia, unlike the USSR or Germany of the 1930s, China of the 1960s or Iran of the 1970s, there are neither demographic, nor economic, nor social prerequisites for successful totalitarianism.

These ideological constructions are fully consistent with the ideas, expectations and aspirations of a significant part of the population, ready to accept and learn them, but is unlikely to really believe in them and make victims for them. It seems that the authorities themselves are aware of this problem and therefore forbids to call the war war, is in no hurry to reinforce the mobilization pathos of propaganda with practical mobilization or move from selective repressions to mass. The uniqueness of today's situation is in the Kremlin’s desire to combine the rhetoric and emblem of the Crusade with attempts to convince the layman that ordinary life is ongoing. On the day of the offensive of the Ukrainian army in the Kharkov region, President Putin opened the Ferris wheel in Moscow.

It is not surprising that in Russian political everyday life, everything is heard, as it seems, a few, but aggressive group of radicals, which such shy totalitarianism does not suit and which offer to go to the end.

To date, the ideological apparatus of the authorities has faced an intractable dilemma. Even with a relatively prosperous outcome of hostilities, which looks more and more dubious, a return to the ideology of peacetime will mean a rejection of the concept of an apocalyptic battle with Western civilization, and therefore the depreciation of the war and sacrifices. On the contrary, the increase in the rhetoric of a state of emergency can not only provoke enormous social stress, but will inevitably lead to the search for enemies and traitors on the upper floors of state power - the threat that the inhabitants of these floors themselves are quite clearly aware of.

The Russian ruling regime has long managed to effectively update its ideological models and adapt them to a changing political situation. To date, the potential of such adaptability is close to exhaustion.

The Ferris wheel solemnly opened by the president, the next day broke.

---

Mobilization of demobilized. Neither society nor the political system is ready for ideological indocation

Ekaterina Shulman

The current Russian regime is not so much based on ideology as it is trying to transform its propaganda cliches into an ideological platform. However, the very first attempts to give these experiences the nature of the mandatory doctrine come across the deaf resistance of society. The idea of ​​sacrifice and the cult of death lying on its basis are in conflict with the humanization of social norms that took place in Russia in the previous twenty years. The cult of personal success and the cult of consumption, associated with the social hypocrisy brought up by the current regime, is an unfavorable environment for attempts to mobilize and promote collective sacrifice.

From opportunism to indocation

The modern Russian political regime has no ideology as an integral view of history, events taking place and, most importantly, for the future development. There is no system that produces and determines its public rhetoric (that is, propaganda theses). Rather, this happens in the reverse order: the propaganda theses retroactively form or try to form a certain ideological platform on which they should rely, but in fact arise situationally and opportunist, AD HOC.

We can say that this alleged ideology of the regime is formed or felt. I would call two factors necessary for this, in my opinion, the ideology that does not exist now is really formed. This is, firstly, an information monopoly, that is, the sufficient closeness of the country's information space to ensure almost complete control over it. The second factor is time. That is, the existing order of things, a generally understood “regime”, should live - and live and look quite strong and effective - enough time for practices to turn into customs, the case has turned into normal, and propaganda sprouted into an ideology or formed it.

How much time does it take for this? You can operate with the term "life of generation", one or two; You can operate with temporary segments covering what is called “Formative Years” (“forming years”) of one generation. It can be assumed that in order to “promote the brains” to one generation, a period comparable to the term of schooling is needed. If you have ten to fifteen years, then, in general, this is a period of a certain stable ideological indocation for a one-prolter of demographic strata (people born in the period of one five-year plan).

Instinctively realizing this, the political system is now trying to change its approach to education - both to higher and, above all, to the secondary school. The ideological indocation of school education is one of the most important elements of possible regime transformation from a half -open information autocracy to a more totalitarian political model.

The cult of death against the cult of children

So far, we are present at the very beginning of this process, but we already see how in this very beginning it comes into difficulties. What kind of difficulties? This is by no means protest, but it is rejection and quiet sabotage from the part of two categories of citizens who are extremely important to the regime of their loyalty. These are teachers (teachers and school administrators) and parents.

Родители детей школьного возраста были как раз воспитаны и сформировались как личности в течение последних пятнадцати-двадцати лет — в предыдущем периоде, то есть в периоде относительной информационной открытости, проникновения в российское культурное пространство, а затем — и в бытовые практики новых ценностей гуманизации и второго демографического перехода. То есть это преимущественно люди, у которых мало детей, для которых родительство является сознательным выбором и для которых дети являются ценностью. Таковы, естественно, не все родители этого возраста (не все родители, чьи дети ходят в школу), но такого рода отношение и соответствующее поведение стали за это время социальной нормой. Социальная норма — это не то, чему все полностью соответствуют, от нормы можно отклоняться (если бы от нее никто не отклонялся, не было бы смысла ее и формулировать), но это то, что все — гласно или негласно — признают правильным, признают за нечто обобщенно «хорошее». Вот так относиться к детям — правильно, если вы ведете себя иначе, вы это скрываете или специально объясняете/оправдываете.

Разумеется, дети бывают у людей разного возраста. Но в целом возраст родителей школьников в городской России — 30–50 лет. Мы видим, как в данных опросов общественного мнения напрямую коррелирует с возрастом поддержка войны и любого рода человеконенавистнических тезисов и политик. Поддержка войны наиболее высока в возрастной группе 55+. Плохое отношение к Украине и вообще к внешнему миру — это тоже возраст 55+. Поддержка президента — 55+. Смотрение телевизора — 55+. У людей этой возрастной группы тоже могут быть дети-школьники, но в норме дети-школьники скорее будут у людей моложе пятидесяти.

Именно эти люди были недовольны программой вводившихся в школах «разговоров о важном», насколько можно судить по рассеянному ропоту, который оказался достаточно эффективен для того, чтобы не отменить само решение (это в нашей политической системе почти невозможно), но изменить программу и содержание «разговоров». Давайте посмотрим внимательнее на то, чем они оказались недовольны. Они оказались недовольны той формой, в которой предлагалось говорить с детьми «о важном» в рамках новых понедельничных уроков. Очищая смысловое ядро этого недовольства от риторической шелухи, я бы описала его следующим образом: им не понравился культ смерти. Если совсем просто говорить: им не нравится, что детям проповедуют смерть, убийства и радости разного рода суицидальных практик.

Мне это кажется важным, во-первых, потому что подтверждает тезис о гуманизации, и, во-вторых, это подводит нас к ответу на вопрос об идеологии. Как только начинаешь пытаться сформулировать некую идеологию, которая была бы соприродна российскому политическому режиму в его нынешней стадии, то все, что возникает, — это культ силы и культ победы, за которыми стоит культ смерти.

Культ потребления, приспособленчество и имитация против тоталитаризма

Это интересный момент. Да, многие религии проповедуют радости загробной жизни, многие диктатуры эксплуатируют патриотический подвиг в смысле жертвования индивидуальным ради коллективного, жизнью человека ради блага государства. Почти любому начальству выгодно проповедовать податному сословию разные формы самопожертвования, чаще всего ᠎— экономического, но и физического тоже. Это простой способ получить человеческий труд и ресурсы даром. Если отдавание чего бы то ни было даром проповедуется как достойный, добродетельный поступок.

Но пропаганда всех этих форм самоповреждения не очень накладывается на ценности российского общества, она не очень пригодна для массового распространения в нем. Это может быть идеологией ордена ассасинов или тамплиеров, но для общества, структурной единицей которого является семья, а не отряд товарищей, это не очень годится. Даже самому начальству как социальной страте не очень соприроден идеал сладостной смерти с оружием в руках, странный извод идеологии викингов или разнообразные некрофилические культы возрождения через самосожжение.

Особенно явно это противоречит устойчиво сложившимся ценностным ориентирам российского общества. Среди них на первом месте стоят благополучие собственное и благополучие своей семьи. Российское общество конформное, атомизированное, не способное (точнее, слабо способное) к солидарности, с низким уровнем институционального и межличностного доверия. Мы часто сокрушаемся по этому поводу, справедливо полагая такой набор ценностей препятствием развитию, но сейчас мы видим, что он также является препятствием для тоталитарной трансформации. На пути успешной фашизации социума стоят оппортунизм, приспособленчество, культ личного успеха и личного потребления, всякого рода «гедонизм бедных» (то, что эксплуатирующие классы называют обычно «ленью») и присущие этим ценностям поведенческие практики: уклонение, лицемерие, имитация и саботаж.

Саботаж уроков «о важном» можно сравнить с другими случаями рассеянного сопротивления, например — с сопротивлением законодательному закреплению дистанционных образовательных практик, сложившихся в ковид. Мы помним, как это рассеянное родительское сопротивление остановило принятие законопроекта о дистанционном обучении, воспринятого гражданами как узаконение чрезвычайного и превращение его в постоянное. Законопроект не был принят, и президент публично высказывался на эту тему, говоря, что нет, ничего такого не будет, все ученики вернутся в школы. И действительно, это произошло.

Другой пример — протесты против введения QR-кодов. Это происходило в 2021 году и стало интересным примером протеста в условиях запрета на любые протесты. Эти практики сопротивления — коллективные обращения, приход граждан в региональные законодательные собрания, массовые комментарии в Telegram-канале спикера Госдумы — оказались успешными. Закон о QR-кодах был отложен и, судя по всему, в ближайшей перспективе рассмотрен не будет.

К той же категории можно отнести и сопротивление закону о домашнем насилии. Конечно, решающую роль в его непринятии сыграло руководство РПЦ и консервативные наклонности пожилого высшего чиновничества, но в этом случае РПЦ и радикально-консервативные (как ни парадоксально звучит эта формулировка) медиаресурсы оказались поддержаны достаточно широкими общественными кругами. Потому что закон о профилактике семейно-бытового насилия был воспринят как новый инструмент, при помощи которого государство будет лезть в семьи.

Характерно, что один из Telegram-каналов, организовавший разного рода акции против этого закона, назывался «Оставьте нас в покое». Это поразительный лозунг, который, как мне кажется, просто должен быть написан на гербе Российской Федерации. Это то, чего хотят граждане. Этому противоречит, разумеется, любая агрессивная, империалистическая политика и в целом — любая проактивность. Может быть, именно поэтому всякого рода проактивные, экспансионистские, империалистические деяния, и внешне-, и внутриполитические, ожидаемого успеха не имеют. Это противно природе социума — такого, каковым он сложился к началу 2020-х годов.

Окопная неправда

Пожилому политическому режиму довольно затруднительно, не изменившись кадрово и не изменившись политически, выдумать или высидеть из яйца какую-то новую идеологию, кроме той идеологии деполитизации, социальной атомизации и демобилизации, на которой он стоял больше двадцати лет. В этом смысле политический режим уперся в пределы своих возможностей, когда, будучи основан на демобилизации, поставил перед собой задачу, решаемую средствами мобилизации. Оказалось, что нет этих средств и нет присущих им инструментов. Именно так можно сформулировать проблему несуществующей российской идеологии.

Что остается и на что, возможно, граждане согласны: на очень смутное и очень обобщенно формулируемое антизападничество или изоляционизм. Ощущение того, что мы не такие, как весь мир; мир к нам, в общем, враждебен; никому мы не нужны; никто нам добра не желает. Это соответствует мироощущению российского гражданина внутри России. Это соответствует низкому уровню межличностного доверия и рассеянному в воздухе постсоветскому цинизму, который считается у нас практической мудростью.

Такую картину мира можно описать как гоббсово естественное состояние человека — «войну всех против всех». Война эта столь же вечная, сколь и вялая, позиционно-оборонительная: никто никому добра не желает; никто никому особенно не помогает; любые транзакции — это скорее игра с нулевой суммой, чем win-win. Как считают постсоветские люди: «так мир устроен», — как на этаже межличностных отношений, так и на этаже отношений межгосударственных. Вот в этом, пожалуй, будут сходиться начальство и его подчиненные, или население, как они сами выражаются.

Пока мы имеем дело с процессом поиска идеологии на достаточно ранней стадии. Может быть, ситуация еще поменяется, и государство все же призовет к себе на службу какие-то, пока не видимые активные социальные слои. Мы не знаем, где они, мы не знаем, существуют ли они, и мне лично кажется, что их не существует. Но, может быть, откуда-то из-под земли они вырастут; может быть, они сметут нынешний порядок вещей. Может быть, они сформулируют нечто более похожее на идеологию, чем нынешние вялые попытки сделать это силами тех людей, которые пятнадцать, а то и двадцать лет публично навязывали обществу (в общем, не без его согласия) идею, что «правды не существует», «правду мы никогда не узнаем», «все врут», «да, и мы врем, но и другие не лучше», «и вообще, лучше не лезть в это мутное case".

Тот же широкий медиаколлектив, проповедовавший то, что, по сути, является антиидеологией, пытается теперь (не особенно успешно) произвести однозначные идеологические постулаты, в которые надо верить и ради которых надо жертвовать собой. Пока совершенно не видно, каким образом на этом бензине можно куда-то поехать.

Если некая идеология все же сформируется и будет иметь успех, то ее будут рассказывать нынешним школьникам. Если это делать десять лет, имея достаточную силу, чтобы контролировать информационное пространство в большей степени, чем оно контролируется сейчас, то через десять лет нынешние семилетние-десятилетние могут выйти в гражданскую жизнь воспитанными именно таким образом. Неважно, насколько они будут в это верить, но они будут выращены в мире, где так нормально себя вести: сидеть на уроке, даже если ты видишь, что учителю это не нравится и никому их твоих сверстников это не нравится, но все равно надо сидеть, нельзя возражать, надо молчать, надо это терпеть. Вот урок, который на самом деле будет преподан.

Но это, надо сказать, почти то же самое отношение к идеологии, с которым развалившаяся советская власть выпустила в широкий мир своих учеников и воспитанников. И в поздних 1980-х — ранних 1990-х они проявили себя социально, исходя из того, чему их так долго учили.

---

Советизм и антиглобализм на знамени оппортунизма. Как устроены идеологические нарративы позднего путинизма

Александр Панченко

Идейной рамкой ключевых нарративов эпохи Путина стало причудливое сочетание геополитических фантазий, конспирологии и морального алармизма. В этом отношении постсоветская Россия совсем не уникальна, однако является, вероятно, единственной крупной страной начала XXI века, где радикальная конспирологическая картина мира оказалась настолько популярна не только в массовой культуре, но и в среде политического истеблишмента.

Идеология идеологии

Людям, выросшим в СССР, слово «идеология» гораздо понятнее и привычнее, чем их сверстникам из США и Западной Европы, которым этот термин указывал, как правило, на запутанные дебаты левых теоретиков. Советская версия понятия «идеология» с легкой руки Ленина обрела, скажем так, метатеоретический и отчасти религиозный характер: «научная идеология марксизма» как бы подразумевала коллективное освоение объективной истины, неизбежно ведущее к борьбе с «ложными идеологиями» буржуазии, реакции, империализма и т. п. Наверное, именно поэтому поиски новой государственной или национальной идеологии заняли заметное место в политических дебатах и коллективном воображении социальных элит в постсоветских обществах. В качестве смутного объекта желания российских политтехнологов и чиновников «идеология» восходила к советской трактовке этого термина, а не к разнообразным концепциям, обсуждавшимся в XX веке специалистами по социальной теории.

Дело, конечно, не только в дискурсивной инерции. Внезапный и быстрый коллапс практик тотальной индоктринации, техник социального взаимодействия и политических ритуалов, характерных для позднего СССР, оставил в символической вселенной обширную брешь, которую было не так-то легко заполнить. Различные группы и сообщества справлялись с этой проблемой по-своему — от демонстративного и гипертрофированного потребления до создания утопических и эсхатологических коммун. Как бы то ни было, Путин и его политтехнологи думали и продолжают считать, что Россия нуждается в государственной идеологии и не один раз предпринимали, пускай и не вполне уверенные, попытки ее сконструировать.

Исследователи могут вкладывать в понятие идеологии довольно разные смыслы. Наиболее уместным, по крайней мере — применительно к современной России, мне представляется некогда предложенное Жаном-Франсуа Лиотаром понятие метанарратива. В широком смысле оно указывает на символические шаблоны или повествовательные модели, придающие смысл и историческую перспективу национальной, этнической и прочим идентичностям. В эпоху Путина в стране сформировалось несколько таких нарративов, лишь отчасти связанных друг с другом.

Мессианизм: досоветский, советский и постсоветский

Историю русского мессианства можно, конечно, начинать с XVI века или с еще более давних времен, но представление об особой миссии России и ее народа, с которым приходится сталкиваться нашим современникам, все же преимущественно восходит к политическим и историософским идеям второй половины XIX столетия. Известная теория о Московском государстве как о «третьем и последнем Риме», судя по всему, не пользовалась особой популярностью в среде светских элит XVI–XVII веков. Как показал американский историк Маршалл По, ее «второе рождение» или даже «изобретение» произошло лишь в 1870–1890-х годах, когда появились историософские доктрины, изображавшие русский народ «третьей силой», стоящей между воображаемыми Западом и Востоком, лидером будущего «славянского братства» или даже основателем грядущей всемирной христианской цивилизации.

Хотя черты советской коммунистической утопии на протяжении 70 лет существования СССР менялись, она всегда имела мессианский характер. Построение социализма и ожидание скорого наступления коммунизма в Советском Союзе объявлялось «столбовой дорогой» человечества в третьей Программе КПСС. Правда, в ее новой редакции, принятой в 1986 году, мессианской уверенности сильно поубавилось, а спустя еще пять лет коммунистический проект окончательно ушел в прошлое. Поиски новых мессианских идей и проектов для постсоветской России обычно подразумевали и «православное возрождение», но оно, как вскоре выяснилось, отторгалось массовой культурой. Поэтому попытки «возродить» православие в качестве первой среди равных религий постсоветской России, несмотря на значимую государственную поддержку, оставались по большей части декоративными и не позволяли сформировать последовательный идеологический нарратив. Правда, именно православные публицисты и идеологи, начиная с митрополита Иоанна (Снычева), сыграли по-своему заметную роль в распространении и популяризации геополитической конспирологии и морального алармизма, на которые опирался и продолжает опираться режим Путина.

Культ победы и «имперская невинность»

У советского мессианизма была еще одна составляющая, сформировавшаяся в последние десятилетия СССР, — нарратив о спасении мира от фашистской угрозы ценой неимоверных жертв, принесенных во время войны. Правда, он не вполне соответствовал классическим формам мессианских сюжетов, обращенных не в прошлое, а в будущее и подразумевающих, что спасение и всеобщее счастье ожидают где-то впереди. С другой стороны, военные нарративы, лозунги и ритуалы, по всей видимости, вызывали у позднего советского общества гораздо более интенсивную эмоциональную реакцию по сравнению с ожиданиями коммунистического будущего и отличались своего рода ореолом подлинности. Они имели прямое отношение к приватному опыту и памяти конкретных людей и семей и позволяли придать своего рода метаисторический смысл самой кровопролитной войне в истории человечества.

В эпоху Брежнева коммеморативные ритуалы и практики, связанные со Второй мировой войной, стали приобретать характер гражданской религии, и эта тенденция возродилась в отчасти гипертрофированном виде в эпоху Путина. Поздний советский «культ победы» сочетал представления о спасении мира, искупительной жертве и генеалогии современного общества: предки и ветераны, пожертвовавшие собой на войне, не только спасли мир, но и как бы обеспечили саму возможность мирной и благополучной жизни своих потомков. Исходя из типологии мифологических сюжетов, можно, наверное, сказать, что советский нарратив о Второй мировой войне сочетал черты этиологического, героического и эсхатологического мифов.

Это, по-видимому, и сделало «религию победы» наиболее привлекательной для путинских политтехнологов и пропагандистов, понимавших, что «православное возрождение» не оправдало ожиданий. Помимо прочего, этот метанарратив позволял как бы сгладить память о сталинизме, о роли, которую сыграли в массовых репрессиях предшественники путинского ФСБ, о депортации народов, о послевоенной оккупации стран Восточной Европы и т. п. В известном смысле «религия победы» была своего рода залогом «российской имперской невинности», если воспользоваться входящим в моду термином.

При Путине этот милитаристский культ зажил, так сказать, собственной жизнью, вышел за пределы политической пропаганды и действительно стал значимой частью массовой культуры. Одним из общих мест «религии победы» стала идея воспроизведения войны, иначе говоря — возвращения на поле сакральной битвы между советским добром и нацистским злом. Об этом свидетельствуют не только лозунги типа «можем повторить», но и целый набор сюжетов и практик массовой культуры — от военно-исторических реконструкций до фантастических романов и фильмов о современных россиянах, внезапно оказывающихся на фронтах Второй мировой.

Достаточно очевидно, что именно этот культ позволил и путинским пропагандистам, и их аудитории сформировать приемлемый шаблон для объяснения смысла и целей российской агрессии. Ритуал отличается от других видов человеческого поведения отсутствием непосредственного прагматического смысла совершаемых действий. В этом отношении война путинского режима против Украины оказалась именно ритуальной, поскольку у нее с самого начала не было ясно сформулированных целей. В то же время такая эволюция милитаристских обрядов и нарративов лишает их ритуального значения: если война пришла в реальную жизнь и оставляет после себя не воображаемые, а настоящие трупы и руины, ее больше не нужно воспроизводить при помощи парадов, ритуальных шествий, фильмов и романов. Иными словами, эту «ритуальную войну» можно считать историческим финалом и логическим завершением «религии победы».

Тревога и геополитическое воображение

Еще одним значимым метанарративом эпохи Путина стало причудливое сочетание геополитических фантазий, конспирологии и морального алармизма. В этом отношении постсоветская Россия совсем не уникальна, однако является, вероятно, единственной крупной страной начала XXI века, где радикальная конспирологическая картина мира оказалась настолько популярна не только в массовой культуре, но и в среде политического истеблишмента. Коллективные фантазии на тему борьбы цивилизаций, заговора правительств, экономических элит, религиозных организаций и т. п. вообще довольно характерны для глобальной политической культуры второй половины XX — начала XXI века. Современная Россия при этом отличается особой чувствительностью к воображаемым опасностям этического и ценностного характера: так, скажем, государственная «Стратегия национальной безопасности» многократно упоминает довольно расплывчатые «традиционные российские духовно-нравственные ценности», которым, как предполагается, угрожает «внешняя культурная и информационная экспансия».

Конспирологический алармизм такого рода, вообще говоря, довольно типичен для маргинальных религиозных и националистических групп: сходным образом, например, рассуждали консервативные протестанты-евангелики в США 1970-х годов. Впрочем, тогда же появляются и аналогичные представления в позднем советском обществе, о чем, например, свидетельствует история так называемого «плана Алена Даллеса» — конспирологической фальшивки, основанной на фрагменте романа советского прозаика Анатолия Иванова «Вечный зов», где излагались тайные намерения «троцкистов» ввергнуть советский народ в пучину социальной, моральной и эстетической деградации.

Особенности и глобальное распространение современной конспирологии нередко объясняют в терминах «паники агентности» — концепции, предложенной американским литературоведом Тимоти Мелли. По его мнению, формирование и взрывообразный рост популярности теорий заговора во второй половине XX века непосредственно связаны c коллективным переживанием «убывающей агентности», «чувством, что человек теряет способность совершать осмысленные социальные действия, а в отдельных случаях и контролировать собственное поведение». Речь идет, таким образом, о неизбежных последствиях глобализации, роста информационных потоков, а также эрозии привычных социальных иерархий и структур. Постсоветская конспирология усугублялась еще и быстрым исчезновением железного занавеса, распадом империи, а также довольно тяжелым экономическим кризисом.

Я уже сказал, что заметную роль в распространении постсоветской конспирологии сыграли православные активисты и публицисты, зачастую обсуждавшие и политические процессы, и перемены в повседневной жизни в эсхатологических терминах. В отношении к этому опять-таки вполне применимы идеи Мелли, поскольку главную роль здесь играют две связанные друг с другом темы: утрата человеком индивидуальной агентности (способности к самостоятельному принятию решений) и «загрязнение», понимаемое одновременно и в моральном, и в физиологическом смысле. В религиозной риторике «последнего времени» обе они зачастую обсуждаются при помощи телесных образов и метафор. Апокалиптическое воображение такого рода уравнивает и даже отождествляет телесное, духовное и социальное, оперируя представлениями о, скажем так, «расширенном теле», которое вместе с тем подвергается постоянным рискам «загрязнения» и потери автономии. Важно, однако, что тревоги такого рода могут выражать себя не только в терминах религиозной эсхатологии, но и в форме геополитического воображения, в частности — в любимых Путиным и его сторонниками рассуждениях об отстаивании государственного суверенитета, «традиционных ценностей» и «особого пути развития» России.

Таким образом, как мне кажется, путинский режим и породившее его постсоветское общество не следует считать полностью лишенными идеологии. Здесь сформировались по-своему влиятельные метанарративные модели, отчасти связанные с культурой позднего СССР и вместе с тем довольно типичные для современных антиглобалистских дискурсов. Другое дело, что эти нарративы, идеи и ожидания свидетельствуют о продолжающемся глубоком кризисе, обусловленном довольно банальными и хорошо известными факторами: распадом империи, крахом советской модернизационной модели и сложностью современного информационного общества. Речь, как мне кажется, идет о еще не закончившейся деградации и фрагментации позднесоветской (и в более широком контексте — имперской) символической вселенной. Сложно представить, как на этих обломках «незавершенного советского» может вырасти или быть построена влиятельная мобилизационная идеология. Большинство россиян, по всей видимости, не столько поддерживает войну, сколько пытается забыть о ней, чтобы сохранить видимость «нормальной» повседневной жизни. О социальных причинах этого морального оппортунизма и потребительского конформизма нужно говорить отдельно, поскольку они, как мне кажется, связаны не только с постсоветской экономикой и политикой, но и с более общими социально-демографическими процессами. Важно, однако, что обсуждаемые идеологические шаблоны путинского общества сформировались и остаются функциональными преимущественно в мире оппортунистической, а не героической этики.

---

Мифология «коллективной жертвы» и стратегическая деполитизация. Идейные основы российского государственного антилиберализма

Гульназ Шарафутдинова

Представляя нацию «коллективной жертвой», идейные предприниматели Кремля направляли негативные эмоции и фрустрации населения на воображаемого «врага России». Стратегическая деполитизация российского общества — еще одна важная опора, дополняющая идею «коллективной жертвы» и обеспечивающая устойчивость путинскому авторитаризму. Навязав российскому обывателю войну как новую реальность, Путин создал конфликт между двумя этими опорами своего режима, разрешение которого зависит от того, какая из двух основ окажется более значимой — ресентимент или деполитизация и отмежевание от государства?

Генезис государственного антилиберализма: вызовы и стратегический ответ 2012 года

Идейные основания нынешнего политического режима в России складывались с 2012 года как ответная реакция на прогрессивную общественную мобилизацию. Известие о возвращении Владимира Путина на пост президента страны подстегнуло тогда волну политических протестов российского городского класса. Демонстрации и митинги на Сахарова и Болотной, марши и акции, организованные в 2011–2012 годах в Москве, Петербурге и других больших городах России, обозначили ясную угрозу для политической верхушки со стороны «разгневанных горожан».

Консервативный и националистический поворот российского руководства стал стратегическим ответом на эту угрозу. Российские власти противопоставили прозвучавшему требованию права голоса и демонстрации достоинства тезис о величии России, ее особом цивилизационном статусе и миссии по сохранению исторических традиций и православных ценностей. Этот позитивный посыл был усилен тезисом об упадке западной цивилизации, проявлением которого являются господствующие на Западе либеральные ценности и практики, не соответствующие традиционным, ориентированным на семейные ценности нормам, которые были объявлены единственным достойным образцом для подражания. Таким образом, российские политические элиты противопоставили западному либерализму российский национализм, традиционализм и антилиберализм.

Этот набор идей не является идеологией в строгом смысле (в каком идеологией является, например, марксизм) — идеологии обычно системны и в какой-то степени рациональны (хотя идеология фашизма, например, опирается на иррационализм). Концепции и образы, которыми оперируют сегодня в Кремле, не дотягивают до идеологии, но имеют прямое отношение к активному и централизованному конструированию российской идентичности с опорой на идеи и, главное, на коллективные эмоции, которые перенаправляются на врага и используются политическими элитами для собственной легитимации.

Мифология «коллективной жертвы»

Влияние и мобилизационный потенциал конкретных идей измеряются степенью их общественного резонанса. Разные идеи затрагивают людей с разной интенсивностью, в зависимости от того, как они резонируют с индивидуальным жизненным опытом, жизненными потерями и достижениями, стремлениями и чаяниями. С этой точки зрения ключевой идейный пакет, к которому российская общественность отнеслась с наибольшим пониманием и откликом, — это идея «коллективной жертвы». В последние десять-пятнадцать лет «идейные предприниматели» Кремля легитимировали свое политическое руководство, опираясь на чувство коллективной травмы, связанной с посткоммунистическим переходом 1990-х годов.

Негативные коллективные эмоции, связанные с социальной неустроенностью, экономическими лишениями и нестабильностью, утратой советского чувства величия и исключительности, а также негодование по поводу растущего неравенства, коррупции и несправедливости, с помощью идеи «коллективной жертвы» были направлены на «другого». Когда есть «коллективная жертва», всегда появляется образ «преступника», того, кто несет ответственность за нанесенные травмы. В России образ этого ответственного за все «другого» (преступника) конструировался вокруг представлений о «Западе», «глобальном капитализме», США и переносился на их российских «представителей» — олигархов, либеральных реформаторов и прочие либеральные голоса.

Идея России как «коллективной жертвы» стала основанием политики ресентимента, опирающейся на чувства озлобленности, унижения и беспомощности, которые перевоплощались в агрессию и злорадство в отношении врага («другого»), того, кого воспринимали как источник всех зол.

Российские элиты не были изобретателями идеи «коллективной жертвы» и политики ресентимента. На самом деле, любая политика идентичности имеет значительные шансы перерасти в мифологию «коллективной жертвы», политику ресентимента и дальнейшее скатывание к экстремизму и насилию. Такие шансы велики, но их реализацию можно предотвратить. Мартин Лютер Кинг, знаменитый лидер движения за гражданские права в Соединенных Штатах (и один из создателей политики идентичности в современном ее понимании), осознавал опасность принятия позиции жертвы и призывал к личной ответственности, зрелости и самокритике. Борьба за коллективное признание должна основываться на вере в себя, а не на агрессивном поиске признания извне. Эволюция движения за гражданские права в Соединенных Штатах продемонстрировала, что уклонение от мифологии «коллективной жертвы» и, следовательно, с вероятностью вытекающих из ее принятия призывов к насилию — непростая задача. Движение «Нация ислама» Элайджи Мухаммеда и черный национализм Малкольма Икс представляли собой более наполненные расовой нетерпимостью формы движения за гражданские права.

Стратегическая деполитизация и военная мобилизация

Таким образом, в отсутствие морального императива (подобного тому, о котором говорил Кинг) российская политика идентичности продвигала логику «коллективной жертвы» на национальном уровне и привела к прогрессирующей эскалации конфликта России с Западом, этапами которой стали сначала аннексия Крыма и война на востоке Украины, а затем и полномасштабное вторжение в Украину в феврале 2022 года, которое в свою очередь стало кульминацией развития тех идей, которые пропагандировались и продвигались Кремлем и его спикерами в течение предыдущего десятилетия.

Это трагическое и безответственное решение, ставшее возможным в условиях персоналистской автократии, довело политику идентичности в российском стиле до последней черты, превратив Россию в страну, противостоящую «коллективному Западу» и Украине, которая, согласно российской пропаганде, контролируется националистическими и фашистскими силами и в конечном счете западными элитами. Эта пропагандистская риторика скрывает за собой реальность настоящей войны против свободы соседней страны, которая раньше была неотъемлемой частью советской, а до этого — частью российской империи. Советские флаги, установленные на вновь оккупированной российскими войсками территории, являются ярким отражением империалистического характера этой войны.

Хотя политика ресентимента и идея «коллективной жертвы» находили значительный отклик в стране, развязанную сейчас войну большинство россиян было вынуждено принять как данность, которую они не могут изменить. Их эмоциональная вовлеченность в мифологию «коллективной жертвы» вовсе не означала, что они поддержали бы решение Путина о вторжении (если бы с ними посоветовались). Но реальность войны, навязанная сверху, навязывала новые императивы как правящим элитам, так и народу.

Многие из тех, кто не соглашался и мог покинуть страну, бежали. Однако у большинства не было такого выбора, и они вынуждены были заимствовать из российских СМИ риторические средства и идеи для оправдания своей позиции пассивного принятия войны или даже более активной, риторической ее поддержки. Позиция усвоенной пассивности и дистанцирования от тяжелой информации о преступлениях российских войск, гибели мирных жителей и разрушениях в Украине обозначает еще один важный аспект дискуссии об идейных основаниях современной российской политики. Стратегическая деполитизация российского общества — еще одна важная опора, дополняющая идею «коллективной жертвы». Кремлевская пропаганда уже давно продвигает идею, что политика — это грязное дело, призывая людей оставить эту сферу доверенному лидеру, который уже повысил международный статус России и продемонстрировал свое внимание к социальным проблемам страны.

Недавнее решение об объявлении мобилизации в России в какой-то степени опирается на этот столп деполитизации. Ожидается, что российские граждане с готовностью воспримут призыв к защите отечества. Но также очевидно, что это решение идет вразрез с формировавшимися ожиданиями: «вы там, наверху, делайте политику, но позвольте нам жить». Поэтому общественная реакция на мобилизацию будет различаться в зависимости от того, на какую из двух идейных основ в большей степени опирается обыватель. Если в общественном сознании сильнее резонирует политика ресентимента и коллективной жертвы, то идея защиты родины от врага будет выглядеть приоритетной. Если доминирующей установкой являются деполитизация и отмежевание от государства, то, скорее всего, «возвращения в политику» через личное участие в военных действиях не произойдет. Мобилизация будет порождать широкое недовольство и стремление уклониться от призыва, хотя давление общественного мнения и кодекса мужской чести, конечно, будут склонять баланс в другую сторону.

В ожидании альтернативы

Империалистический характер войны, которую Россия ведет в Украине, также опирается на идеи исключительности России, русской культуры и цивилизации, которые внедрялись в общественное сознание с начала консервативного поворота 2012–2013 годов. Подобные войны за сохранение колоний также хорошо знакомы нам из прошлого, что позволяет извлечь некоторые уроки из их истории.

Прогрессивное, антивоенное и антиимпериалистическое гуманистическое мышление Жан-Поля Сартра и его выступления в поддержку независимости Алжира в то время, когда Франция была вовлечена в империалистическую войну, становятся сейчас поводом для размышлений об идейных основаниях альтернативных политик, которые могут быть востребованы в России (если не сегодня, то завтра). Подобно Кингу, Ж.-П. Сартр исповедовал индивидуальную свободу воли и моральную ответственность. И эти идеи являются полной противоположностью идеологии «коллективной жертвы», которую сегодня исповедуют правящие элиты России.

Хотя борьба против «внутренней колонизации» афроамериканцев в Соединенных Штатах и ​​деколонизация Франции, возможно, еще не полностью завершена, прогресс в обеих странах очевиден и неоспорим. Борьба против внутренней колонизации граждан России была подавлена, не успев начаться.

На данный момент может казаться, что нет места для альтернативных идей. Однако уже сегодня совершенно ясно, что политика «коллективной жертвы» и ресентимента привела Россию к обрыву, и вот уже больше шести месяцев мы наблюдаем падение страны в пропасть. Рано или поздно России потребуются свои собственные Мартин Лютер Кинг и Ж.-П. Сартр, а также новая политика и идеи, поддерживающие нравственное возрождение, личную ответственность и отказ от насилия во всех аспектах жизни, будь то внутренние или международные, политические, экономические или социальные, семейные или индивидуальные.