«Серьезный шок для демографии и рынка труда». Экономист Владимир Гимпельсон — о последствиях мобилизации для российской экономики

С конца сентября в России продолжается мобилизация, объявленная вскоре после тяжелого поражения российских сил в Харьковской области. По заявлениям властей, в армию хотят призвать 300 тысяч «резервистов», но многочисленные свидетельства говорят о том, что повестки часто вручают даже тем, кто в жизни не держал оружие в руках. Это спровоцировало панические настроения в обществе – сотни тысяч людей срочно покинули Россию. Какими потерями это обойдется российской экономике? Что будет с безработицей? С какими долгосрочными последствиями столкнутся мобилизованные? Об этом мы спросили директора Центра трудовых исследований Высшей школы экономики Владимира Гимпельсона.

— Оценить, сколько человек в итоге отправится на войну, сейчас невозможно. Но если взять 300 тысяч человек, о которых говорило Минобороны, что будет означать потеря такого числа мужчин в возрасте от 20 до 55 лет для российского рынка труда?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо начать с демографии. Она у нас очень проблемная, в определенных возрастных группах огромные количественные провалы. Это наложившееся эхо многих драматических событий всего XX века — эхо революции, Великой Отечественной войны, смены системы в 1990-е годы. Итак:

• всего в группе 20-49 лет у нас около 30 млн мужчин;
• если мы берем группу 20-39 лет, то есть основной призывной возраст, там около 20 млн человек;
• в группе 20-29 лет – менее 8 млн человек. И это огромный демографический провал, который будет транслироваться в будущее, потому что через сколько-то лет люди из этой группы перейдут в группу 30-39 лет и так далее.

То есть самый трудоспособный возраст оказывается самым провальным по численности. И на него накладываются все напасти: боевые и санитарные потери на фронте начиная с февраля, мобилизация с соответствующими последствиями и эмиграция. Точных цифр, сколько людей уехало, пока нет, но понятно, что среди уехавших преобладают как раз мужчины в самых продуктивных возрастах.

Это серьезный шок для нашей демографии, нашего рынка труда. Если брать только цифру в 300 тысяч мобилизованных, то это потеря около 0,5% всех занятых. Вроде бы не критическая цифра, но если исходить из предпосылки, что участие всех занятых в производстве ВВП на протяжении года примерно одинаковое, то это изъятие 0,5% ВВП.

Конечно, это сильное предположение, потому что вклад людей, занятых в добыче нефти, газа, их переработке или в финансах, в ВВП гораздо больше, чем у всех остальных. Но тем не менее, даже если мы будем предполагать, что вклад мобилизованных в ВВП меньше среднего, все равно мы получаем значимые доли ВВП — в районе 0,3-0,4% в расчете на год.

Конечно, мы не знаем, сколько это продлится. Но проблема не только в мобилизации, но и в эмиграции многих молодых людей, людских потерях, которые уже произошли до мобилизации, в той крайней неопределенности, с которой все сталкиваются. Люди перестают работать, все нервничают, думают о том, что с ними может завтра случиться. А это уже касается не только мобилизованных, но и их семей, жен и родителей. Все это вместе создает эффект гораздо более сильный, чем просто от временного вытягивания из экономики условных 300 тысяч человек.

Это все краткосрочные эффекты. Но влияние всей этой истории очень многоплановое. Там много пластов – экономических, демографических, технологических, политических, социальных, психологических, связанных с здоровьем. И это не только краткосрочные эффекты, но и среднесрочные и очень долгосрочные. Оценить все это вместе крайне сложно. Не думаю, что есть человек или коллектив, который сейчас может дать полную картину, но общее направление понятно.

— А если мы говорим о мобилизации большего числа людей? Например, миллиона, о котором писали СМИ? В этом случае все эффекты умножаем, грубо говоря, на три?

— Да, надо умножать. Но этот коэффициент может быть и больше, потому что чем больше мобилизованных и отправленных, тем больше потери, в том числе и санитарные. Последнее означает долгосрочные эффекты для системы здравоохранения, которая, если начнет заниматься этими людьми, перестанет заниматься другими. С этим мы уже сталкивались во время пандемии, когда переориентация ресурсов здравоохранения для борьбы с ковидом привела к тому, что, например, онкологии и кардиологии уделяли меньше внимания.

Говоря о прогнозах на будущее, даже необязательно рассуждать об эффекте мобилизации. Достаточно вспомнить доковидные демографические прогнозы Росстата, простые расчеты на основе которых показывали, что к началу 2030-х годов численность занятых в возрасте 20-39 лет должна сократиться примерно на четверть по отношению к 2017-2019 году. Это колоссальное сжатие численности рабочей силы, сильнейший шок для экономики. И дело не только в ее простом сокращении.

Производительность труда варьирует по возрастным группам: она растет примерно до 40 лет, после чего перестает расти, а у многих снижается. События, о которых мы с вами говорим, как раз затрагивают вот эту самую молодую группу, которая находится на растущем участке своей кривой производительности. Это означает, что они не выйдут на пик своей производительности, что будет транслироваться в агрегированную производительность и, соответственно, в ВВП.

— Что будет со спросом на труд? Сейчас работодатели понимают риски, что их сотрудников-мужчин в любой момент могут забрать в военкомат. Вместо них будут нанимать одних женщин?

— Во-первых, я ожидаю сокращения объема найма. Это всегда первая и быстрая реакция на кризис. Интенсивность увольнений растет гораздо медленнее, потому что работники так или иначе защищены – законами о труде или своими навыками. Но прекратить нанимать, сняв все вакансии, — дело одной минуты. Это как раз то, что было в 2020 году, когда во втором квартале увольнений не то что стало больше, чем в предыдущие годы, их стало меньше. Сжатие занятости как раз происходило за счет сокращения найма.

Во-вторых, если бы у нас было огромное количество безработных женщин, имеющиеся вакансии можно было бы занимать ими. Но и у них сейчас очень высокий уровень занятости, то есть безработных женщин, которые ищут работу, не так много. Помимо этого, очень многие распространенные позиции до сих пор были преимущественно мужскими. Например, водители такси. Конечно, женщины там встречаются, но крайне редко. Но если взять водителей самосвалов, крановщиков, сварщиков и так далее, то «женскими» эти профессии могут стать только в ограниченной мере.

Но спрос на труд также под ударом. Инвестиции замораживаются, многие бизнесы разрушаются. Учредители, менеджеры, ведущие сотрудники уходят в бега или их мобилизуют, в итоге бизнес оказывается в сложной ситуации. И кого он будет нанимать? Никого.

— Безработица сезонна — летом, как вы сами говорили, она ниже, а к осени люди активизируются в поиске работы, что означает рост безработицы. Как объявленная мобилизация может повлиять на этот тренд?

— Мобилизация не может повлиять на него, потому что сейчас мы наблюдаем и сокращение предложения, и сокращение спроса. Что перевесит — сказать трудно. И потом, рынок институционально у нас устроен таким образом, что безработица всегда будет стремиться вниз. А если еще часть безработных или потенциально безработных мужчин будет мобилизована, то это, наоборот, сократит безработицу. Но одновременно надо рассуждать, что произойдет со спросом. Если он начнет обваливаться, то тогда высвобождение трудовых ресурсов из занятости может привести к какому-то увеличению безработицы. Но, поскольку жить в состоянии безработицы на пособие невозможно, люди тут же уходят в какую-то неформальную занятость.

— Айтишники снова в центре внимания. Им уже ограниченно обещаны брони от мобилизации, но понятно, что попадут под них не все. Специалисты снова массово уезжают из России. Может оказаться так, что целые отрасли будут страдать от дефицита кадров?

— Не думаю, что пострадают целые отрасли, потому что в ключевых отраслях сотрудники могут быть защищены от мобилизации, хотя мы не знаем, какие, где и в какой мере.

Какие у нас самые многочисленные отрасли? Это торговля и общественное питание, которые вместе со строительством дают под 30% занятых. Думаю, тут люди слабо защищены от мобилизации. Значит, по этим секторам может быть нанесен удар. Но в этих отраслях очень большая текучка. Если появляются проблемы с работой, то те люди, которые раньше легко меняли работу, находя более интересные опции, перестают двигаться и держатся за то, что есть. И это тоже ведет к тому, что безработица оказывается чуть ниже, потому что какая-то ее часть всегда фрикционная — человек ушел с одной работы и ищет другую. И пока он ищет, попадает в категорию безработных. Фрикционная безработица существует всегда, и это важный источник гибкости рынка. Это механизм перетока из одних отраслей в другие, из одних профессий в другие. Но в ситуации рецессии и в ситуации кризисной, когда ценность имеющегося рабочего места, каким бы оно ни было, возрастает, люди ограничивают свои перемещения. Вот эту ситуацию мы можем увидеть.

— Государство последние годы на словах, в своих экономических программах, делало большую ставку на развитие предпринимательства, малого и среднего бизнеса. Но для него мобилизация стала катастрофой — надежд на брони нет, при этом выпадение даже одного специалиста в небольшой компании может поставить крест на всем бизнесе, придется тратиться на обучение новых сотрудников и т.д. Можно ли прогнозировать падение доли МСП в экономике уже сейчас?

— Мне кажется, это совершенно очевидный прогноз. Но я не берусь называть какие-либо цифры, потому что любые оценки малого бизнеса очень относительны. Потому что как считать? Существует очень много самозанятых, как зарегистрированных, так и незарегистрированных. Считать их малым бизнесом или нет? Потому что если считать, то это довольно большая доля занятости. Если нет, тогда доля малого бизнеса оказывается очень небольшой.

— На прошлой неделе власти официально объявили о «присоединении» новых территорий к России. По оценкам аналитиков из «Ренессанс Капитала», это может добавить к населению страны около 5 млн человек — 3% от ее численности. Можно ли этими людьми восполнить потери трудоспособного населения из-за мобилизации?

— Нет, конечно. Во-первых, важно понять, что это за люди. Если это старики и дети, которые не смогли уехать [из зоны военных действий], то это не добавка, а дополнительная обуза. Потом, районы, которые сейчас контролируются российской армией, настолько разрушены, что потребуются огромные деньги и огромные людские ресурсы, чтобы их как-то восстановить. Поэтому не эти территории будут давать «добавку» к рабочей силе основной российской территории, а, наоборот, они будут вычерпывать рабочую силу оттуда. Тем более в тех регионах продолжаются боевые действия, так что пока ни о чем [наверняка] говорить нельзя.

— А что будет с рынком труда в долгосрочной перспективе? Ведь рано или поздно люди (очевидно, что не все), которые уехали на фронт, вернутся домой, но не факт, что они смогут вернуться на свои рабочие места. Вырастет ли в этом случае безработица?

— Вы знаете, я бы вообще не говорил про безработицу. Потому что, если мы говорим про долгосрочные последствия, они очень разные. Безработица тут — десятое дело.

Я уж не говорю про невосполнимые потери. Стоит упомянуть такое долгосрочное последствие, как потеря здоровья. Кто-то вернется с ранениями, кто-то, это мы знаем из опыта предыдущих военных конфликтов, с посттравматическим синдромом, что означает очень сильный удар по психике. Другое долгосрочное последствие — потеря в человеческом капитале для тех, кто ушел на фронт, и тех, кто остался. Потому что одни теряют навыки, а другие — не воспроизводят их и не инвестируют в новые. Чтобы человеческий капитал накапливался, должны быть инвестиции в технологии и, следовательно, инвестиции в навыки, которые эти технологии обслуживают. А в таких условиях — какие инвестиции? Так что в долгосрочной перспективе все это означает падение производительности труда и, следовательно, потерю в заработной плате и доходах.

— А что экономистам известно о подобных штрафах?

— У замечательного экономиста и нобелевского лауреата Джошуа Ангриста есть целая серия статей на эту тему про ветеранов войны во Вьетнаме. По его оценкам, пожизненные потери мобилизованных с точки зрения дохода оцениваются примерно в 15% по сравнению с теми, кого не призвали в армию и не отправили во Вьетнам. Причина этих потерь примерно связана с тем, о чем мы с вами говорили: подорванное здоровье, посттравматический синдром, утрата навыков и их недополучение, ведь люди на сколько-то лет выпали из гражданской жизни и своих профессий. И это только индивидуальные потери, ведь чем больше людей оказывается в этой мясорубке, тем больше потери совокупные.

— Все тенденции на рынке труда, о которых мы говорим, могут значимо повлиять на поддержку обществом власти и ее решений?

— Мне кажется, что в этой ситуации отношение общества к власти зависит не от рынка труда в целом. Оно зависит от того, в какой мере люди почувствуют на себе происходящее. Ведь уже есть опросы, которые показывают падение [доверия к власти]. Но я не думаю, что тут рынок труда что-то нам реально добавит. Это двадцать восьмой фактор.