Battle for the Kremlin: A fragment from the book of the ex-head of the Foreign Ministry Andrei Kozyrev “Firebird. Who has betrayed Russian democracy "

Today, the publishing house Freedom Letters has published a book of the first Foreign Minister Andrei Kozyrev in the history of the Russian Federation “Firebird. Who has betrayed Russian democracy. ” Kozyrev’s memoirs are an attempt to figure out why Russia -2024 is so different from the one that Russian reformers were going to build in the nineties, and how Russia and the West missed a chance to democratic reconstruction of the post -Soviet world. With the permission of The Insider publishes fragments of the chapter “Battle for the Kremlin”, which tells about the events of 1993.

Content

• Internal struggle

• April referendum

• Presidential club

• Unexpected friendship

• October rebellion

• Fateful delay

• Victory price

• I won, but we lost

Internal struggle

In the spring of 1993, the struggle for access to the presidential ear intensified.

Democrats surrounded by the president competed with bureaucrats, the most powerful figure among them was, of course, Secretary of the Security Council Yuri Skokov. He was not just an experienced apparatchik, but also a man with frankly imperial views, despising those who came into power on a wave of democratic reforms.

Yeltsin’s love for contrasting groups with competing points of view, in my opinion, was not a desire for equilibrium. It was different - the president himself did not decide on many fundamental issues. Having become the leader of Russian reforms, he could not get rid of the habits and ideas accumulated over the years of party work. For a person with his biography, it was natural. People like Skokov understood this and tried to manipulate the president.

Having become the leader of Russian reforms, Yeltsin could not get rid of the habits and ideas accumulated over the years of party work

The Security Council - by the plan - was to coordinate the activities of all structures on which this very security depended. In fact, he tried to replace the government, and sometimes the president. Skokov defiantly did not consult me ​​on foreign policy issues. Many decisions made under the auspices of the SB were contrary to the declared purposes of the presidential foreign policy. Realizing that I would never subscribe to many of his proposals, Skokov tried to simply push me aside. He clearly underestimated me. I was not going to give up. Ignoring Skokov, he was looking for support for the security forces directly. And he found it - first of all, by the Minister of Defense Pavel Grachev.

Nevertheless, in practice, the apparatus of the Secretary of the Council of Security and the structures that stood behind him managed to influence the course of events in the conflict regions and especially the behavior of Russian military and intelligence services in these zones. The leaders of the broken separatist regions in Moldova and Georgia maintained close informal connections with this alternative center of power in Moscow. As a result, with the help of Russian security forces, the separatists in Abkhazia and Transnistria created their own military and police forces to support their regimes.

One of the serious issues on which the disputes were then was related to the peacekeeping mission of Russia in conflict zones. At first, my opponents opposed peacekeeping in the CIS countries in principle. But soon they realized that peacekeeping operations could be a useful cover for interfering in the affairs of neighboring states. Then the “hawks” began to insist that such operations be carried out exclusively by the Russian military, who should be given complete freedom of action in all CIS countries. Such a peacekeeping carte blanche. Moreover, they demanded that the UN and other international organizations approve this approach and provide Russia with an “umbrella” mandate for its use. In early 1993, with the support of presidential assistants, they were able to include the requirement of an “umbrella” mandate in one of the speeches of President Yeltsin.

I opposed this, insisting that peacekeeping operations be carried out according to the Oonian principle of impartiality. Such operations, unlike imperial interventions, required a separate mandate in each case. The requirements of the carte blanche were unrealistic and provocative, I said, we must participate in peacekeeping operations along with other countries on the basis of specific UN or OSCE solutions. The president agreed and authorized the Foreign Ministry to prepare proposals for the UN for specific conflict zones. But, true to his rule to maintain balance, Yeltsin continued to return to the topic of carte blanche in his public statements from time to time.

Unfortunately, the United States and some European governments seized on conversations about the "umbrella mandate", the wrong significance of the official requests received from Russia to the UN in the form. And this became a brake in the development of cooperation in the field of peacekeeping, a convenient argument in discussions about the real policy of Russia.

April referendum

In March 1993, the IX Extraordinary Congress of People's Deputies, after an unsuccessful attempt to impeachment, appointed a referendum on the trust of the authorities on April 25. Four questions were formulated.

• Do you trust the President of the Russian Federation Boris Yeltsin?
• Do you support the economic and social policy pursued by the President and the Government of the Russian Federation since 1992?
• Do you consider it necessary to hold early elections of the President of the Russian Federation?
• Do you think it is necessary to hold the early elections of the Parliament of the Russian Federation?

Before the referendum, the supporters of Yeltsin Gennady Burbulis, Yegor Gaidar, Galina Starovoitov, Sergey Yushenkov, Viktor Sheinis, Pyotr Filippov, Nikolai Volkov and others worked day and night, formulated political slogans and built coalitions, mobilized activists and organized rallies. Former Printing Minister Mikhail Poltoranin, who, after the resignation, received the post of head of the Federal Information Center of Russia, held weekly meetings with a large group of journalists, telling them about our strategy and answering questions. I reduced the number of foreign trips to participate in general efforts, and used my media capabilities to propagate the main slogan of the referendum: “Yes - yes - no - yes.” It was a kind of hint of correct answers from our point of view. On this slogan, the entire campaign was built to support the referendum.

Our efforts were not in vain. The results of the referendum are more than fifty percent of the answers “yes” to questions 1, 2 and 4, and about thirty -two percent on the third question about the early re -rational of the president. It was a victory! Democrats urged Yeltsin to double the efforts to take advantage of the situation and consolidate folk support, advance ahead of the reform, and adopt a new constitution. It was supposed to ensure a strong basis for the early elections of people's deputies, and to create democratic state institutions in accordance with the will of the people, expressed in the results of the referendum. However, the real political situation after the referendum has practically not changed. The parliament still did everything possible to torpedo the will of the voted.

True, Yeltsin was somehow not energetic at that time. He apparently considered the most important question of trust in the president. Meanwhile, supporters of the reform associated the confidence of the president with the support of the reform course, question number two. It was this bunch that made it possible to build a wide front of supporters of democratic reforms. But, it seemed, Yeltsin was not ready to engage in the construction of such a front. Moreover, he tried to use the results of the referendum to strengthen his personal power. I saw this, but continued to hope that the results of the referendum will change the political climate in the country, and I can conduct the previous foreign policy.

However, the forces that united around Skokov continued to bend their line. At the beginning of May 1993, they brought another attack on the independence of the Ministry of Foreign Affairs. This time she did not limit herself to conflict zones, but was aimed against the entire foreign policy of Yeltsin. The interdepartmental commission on foreign policy, led by Skokov, presented a project under the heading “Concept of Foreign Policy”, which emphasized difficulties in relations with the West as a whole and with the United States in particular.

Yeltsin finally realized that he was behind the activity of the Secretary of the Security Council, on May 6, Skokov publicly accused Skokov and a few days later fired him. However, many people Skokov remained in the structures of power and in law enforcement agencies, continuing his work.

Presidential club

My positions after the resignation of Skokov were significantly strengthened. On June of June 1993, Yeltsin invited a narrow circle of higher officials to an informal dinner to celebrate two events that occurred on this day: in 1990, the Supreme Council of the RSFSR, which was still part of the USSR, adopted a declaration of state sovereignty, and in 1991 the Russian leader was first elected universal vote. At the table, Prime Minister Viktor Chernomyrdin, Head of the Main Department of the Security Mikhail Barsukov, Minister of Internal Affairs Victor Erin, Minister of Defense Pavel Grachev, first assistant to the president Viktor Ilyushin, head of the presidential guard and the person closest to Yeltsin after his family members, Alexander Korzhakov, first deputy prime minister Vladimir Shudyiko, as well as coach Yeltsin for tennis Shamil Tarpishchev and a journalist who helped Yeltsin write memoirs, Valentin Yumashev. This evening, Yeltsin announced the formation of a presidential club with all those present as its co -founders.

Thus, a presidential close circle formed. Relations inside him were friendly. We met in an informal setting almost daily at dinner, sometimes at lunch and early morning on a tennis court (hence the second name - “The Presidential Tennis Club”). The club acted as an unofficial advisory council of the president, its influence was much more than any “individual” official, regardless of his position.

The Presidential Tennis Club acted as an unofficial advisory council of the president

I admit that with my radical democratic views I felt not very comfortable in this company. Four club members belonged to power structures. They did not have their own political agenda, their tips were based on the analysis of information that the relevant departments were preparing. Victor Chernomyrdin, a rare guest on dinners and, besides, is not a tennis player, adhered to a similar approach in the economic and managerial spheres. Viktor Ilyushin never spoke out on political issues, his zone of responsibility remained the president’s work schedule and document management. Shamil Tarpishchev, an excellent tennis player, also kept away from political issues. Valentin Yumashev did not hold any official position, but enjoyed his ability to influence Yeltsin - I assume that in favor of the reformers, but very carefully. Vladimir Shumoiko was the only political figure of democratic orientation and sometimes my partner in a paired game. All members of the presidential club united the successful experience of surviving in higher positions, pragmatism and personal devotion to Yeltsin.

The club was going to a large government villa on the Sparrow Mountains, a twenty minutes drive from the Kremlin. She was surrounded by a high fence and security posts. There was a restaurant, a winter garden, a gym, a large pool, a billiard room, a sauna and three tennis courts. Many came here in the morning to work out in the hall, swim, chat in the absence of the president. Korzhakov, as the head of the President’s Security Service, reported on duty, when Yeltsin was about to leave his residence to the Kremlin. According to this signal, we finished sports exercises and hurried to our jobs. Yeltsin had the habit of calling in a straight line to our office. Sometimes it seemed that he called not to discuss something significant, but to check if we were in place.

Unexpected friendship

Until a certain point, I had no friendly relations with any of the power ministers. But our sports at the presidential club changed the situation. Suddenly for me we had friendly relations with the Minister of Defense Pavel Grachev, who was a very close person of President Yeltsin. Gradually, we have developed a habit of notifying each other about the president’s calls. Naturally, we exchanged impressions. If Yeltsin's voice sounded clean and energetic, we understood that a good working day was waiting for us and we would compete for presidential time. If his speech was hoarse and illegible, we tried not to discuss serious problems with him.

Since most of my proposals required at least partial coordination with the military, we worked with Grachev almost daily. Gradually, I began to understand the logic of the military, and Grachev became more attentive to the foreign policy consequences laid down in military decisions. Joint trips to the conflict zones convinced me that at least one feature with Pavel Grachev was common - this is contempt for panties and cowardice.

However, not everything in our relationship was smooth. In August 1993, Grachev and I held a vacation at the Black Sea resort in Sochi, at two neighboring state villas near the residence, where Yeltsin and his family rested. Rumor crawled that Abkhaz separatists only a few kilometers from Sochi are preparing to break the truce controlled by the Russian troops and attack Georgians to capture the largest city in the Sukhumi region. I invited Grachev to meet with the leader of the separatists Vladislav Ardzinboa and unofficially advise him to look for a political solution to a long armed conflict in Abkhazia. Grachev agreed, and I called him a friendly dinner with Ardzinbo.

It was a wonderful evening. We enjoyed a rare moment of a relaxed, informal feast with traditional Abkhazian and Georgian dishes and local wine on an open terrace with a sea view. Ardzinba and his wife were little different from my acquaintances of Moscow intellectuals. They both were candidates of sciences and used to work in research institutes. We recalled the moments of our Moscow life, and I could not believe that this man was leading a whole army of fighters, among whom frenzied ultra -rationalists and cold -blooded mercenaries preparing for the next mass killings.

After dinner, Ardzinba promised us as his friends that he would not be the first to break the truce with Georgia. Let me remind you that, according to the Caucasian tradition, the promise given to honestly has a special weight. I reacted to what he said, with trust.

But three weeks later, September 16, Ardzinba militants attacked Georgians. I suspected that this became possible with the unofficial support of the Russian military. I had reason: heavy weapons, especially artillery, were stored with Russian peacekeepers. It turned out that the weapons were returned only to the Abkhazians. Moreover, they were given the opportunity to freely cross the dividing line patrolled by Russian peacekeepers. With such a one -sided advantage, they quickly seized a large territory and expelled the Georgian population. Dozens of Georgian houses were destroyed, people died ...

As a result, they completely took control of the territory, which was previously proclaimed by independent Abkhazia, and provided their ethnic domination on it. Before their attack, Georgians were about half of the population of this territory. Grachev denied that he agreed to unilateral support, but, as far as I know, none of the generals commanders of the peacekeepers received a penalty from him.

After the end of hostilities, I circled the region on a helicopter. The devastation reminded me of the terrible paintings of the areas that were subjected to ethnic cleaning that I watched from the plane in Bosnia - both there, and even there the animals fled or were killed. On the way back, I made a short stop in the city, where the headquarters of Russian peacekeepers and separatists was located. I spoke, for obvious reasons, only with Russian officers and military personnel. I felt depressed and deceived personally. At the meeting, I refused to shake Ardzinba's hand.

When the militants of Ardzinba took the territory of Abkhazia under control, I felt depressed and deceived personally

The Georgian President Eduard Shevardnadze also flew to the battles zone and in Sukhumi almost captured to the Abkhazians. By order of Yeltsin, Russian paratroopers saved him, ensuring a safe return to Tbilisi. Shevardnadze asked Russia to preserve its peacekeeping forces along the new dividing line. There was no other choice.

В результате этих событий Запад окончательно отказался от миротворческих операций в районах конфликтов на постсоветском пространстве. Наши партнёры не желали делить с нами ответственность за прекращение огня. Надо сказать, что сомнения у них были и раньше. Во время нападения в Абхазии в регионе было только восемь международных наблюдателей вместо восьмидесяти восьми, предусмотренных планами Совета Безопасности ООН. И это были наблюдатели, а не реальные миротворцы.

В своём выступлении перед Генеральной ассамблеей ООН 28 сентября 1993 года я подчеркнул, что Россия внесла серьёзный вклад в установление и поддержание перемирий в четырёх конфликтных зонах на постсоветском пространстве, а также в нормализацию и начало национального диалога в Таджикистане. Проблемы, с которыми Россия — и не одна Россия — сталкивалась в этих конфликтных зонах, были слишком важны, чтобы Запад мог конкурировать за сферу влияния или бездействовать, исходя из неосновательного предположения о неоимперских планах России. Я напомнил с высокой трибуны, что российские дипломаты приложили огромные усилия, чтобы добиться одобрения Ельциным прямых военных операций ООН в регионах, которые рассматривались многими в Москве как свой задний двор и соответственно — как сфера своего исключительного влияния. Однако Запад предпочёл отстраниться и критиковать, нежели участвовать в сложной работе на постсоветском пространстве.

Мои противники в Москве тут же углядели в моей речи уступки Западу и приглашение ООН к вмешательству в традиционно российскую сферу влияния. Запад, настаивали они, никогда не будет помогать России, а скорее воспользуется любой возможностью, чтобы создать ей политические проблемы на постсоветском пространстве.

Октябрьский мятеж

Даже в тот момент, когда я выступал перед Генеральной Ассамблеей ООН 28 сентября, говоря о необходимости международных миротворческих усилий в конфликтных зонах, моей главной заботой был политический кризис, который разворачивался в России и грозил перерасти в гражданскую войну.

Напомню, что осенью 1993 года резко обострился конфликт между командой президента и Верховным Советом. Несмотря на результаты референдума, Верховный Совет продолжал торпедировать реформы и провоцировать президента. Многие демократически настроенные депутаты покинули парламент и перешли на работу в структуры исполнительной власти. Таким образом, большинство мест в Верховном Совете оказалось у коммунистов.

Они не оставляли попыток расширить законодательные полномочия за счёт власти президента. Фактически парламент деградировал, превратившись в реакционную организацию, блокировавшую конституционную и другие реформы и поддерживавшую вице-президента Руцкого в борьбе за власть с президентом. На мой взгляд, устаревший институт фактически утратил легитимность.

Двадцать первого сентября, за несколько дней до моего отлёта в Нью-Йорк на сессию ООН, Ельцин издал указ о прекращении деятельности Верховного Совета. На декабрь был назначен референдум для принятия новой конституции, которая должна узаконить новый, отличный от советского типа, парламент. Президентский указ также предусматривал всенародные выборы нового парламента. До выборов президент оставлял за собой право управлять Россией с помощью президентских указов.

В ответ часть депутатов Верховного Совета под предводительством Руслана Хасбулатова проголосовала за объявление президента вне закона и назначение вице-президента Руцкого президентом. Руцкой немедленно приказал Вооружённым силам и правоохранительным органам подчиняться только ему. Из прессы мы узнали, что он выдал ордер на арест Ельцина и некоторых известных демократов, включая меня.

Судьбоносная отсрочка

Содержание ельцинского указа не было для меня новостью. Одиннадцатого сентября я был приглашён на официальный обед на государственную дачу Ельцина, а не в обычное место наших встреч — Президентский клуб. Присутствовали также Павел Грачёв, Виктор Ерин, Александр Коржаков и исполняющий обязанности министра безопасности Николай Голушко. Ельцин попросил каждого из нас прочитать и прокомментировать проект указа о роспуске Верховного Совета. Я выступал последним, все остальные поддержали проект. Ко всеобщему удивлению я сказал:

— У меня есть серьёзное возражение, Борис Николаевич.

Ельцин взглянул на меня в недоумении. То же сделали и присутствовавшие министры. У меня была репутация радикального демократа, вечно открыто полемизировавшего с коммунистами и националистами в Верховном Совете.

Выдержав паузу, я продолжил:

— Такой указ надо было издать намного раньше.

У меня были основания так говорить. Референдум однозначно продемонстрировал поддержку курса президента на продолжение реформ. Особую ценность этому мандату доверия придавало то, что его выдали люди, которые платили за реформы очень высокую цену. Избиратели высказались за новые выборы и новую конституцию взамен устаревшей советской. Второго июня 1993 года было созвано конституционное совещание, которое занялось подготовкой проекта нового Основного закона РФ. В нём участвовали представители органов государственной власти, местного самоуправления и общественных организаций. Всего более восьмисот человек. 12 июля 1993 года участники согласовали проект новой конституции, подготовленный лучшими юристами страны. То есть референдум на самом деле дал толчок продолжению реформ, и они набирали обороты. И тут, совершенно необъяснимо, Ельцин опять как-то сник и ушёл в тень. Он вернулся к активной политике только в сентябре, когда оппозиция уже перегруппировалась и получила подкрепление, не оставив никакой возможности для компромиссного решения.

Вот почему я сказал, что указ нужен был давно.

- Fine. Мы дали депутатам более чем достаточно времени, чтобы образумиться. И мы не можем себе позволить больше ждать. Страна должна двигаться вперёд, а не назад, к старой системе, — сказал Ельцин при всеобщем одобрении.

Однако после опубликования указа мы столкнулись с колебаниями внутри силового блока. Оппозиция этим воспользовалась. Руцкой окружил себя высокопоставленными офицерами, до недавнего времени входившими в окружение Ельцина, включая министра безопасности Виктора Баранникова. Подстрекаемые лидерами оппозиции, вооружённые люди стали собираться вокруг московского Белого дома. По моей информации, эти ополченцы состояли в основном из ультранационалистов и уголовников, к которым примкнули военизированные формирования, прибывшие из Абхазии и Приднестровья для последней схватки с «предателями» — сторонниками ельцинской политики компромиссов. При почти полном бездействии полиции эти вооружённые толпы становились с каждым днём всё агрессивнее.

Около десяти часов вечера 2 октября в Нью-Йорке, во время официального ужина в ООН с участием глав делегаций и генерального секретаря Организации Бутроса Бутроса-Гали, я получил экстренный звонок из российского представительства. Группа сторонников Руцкого и Хасбулатова только что силой прорвалась на Смоленскую площадь к зданию МИДа в Москве. Редкое полицейское оцепление рассыпалось, и протестующие, легко оттеснив единственного охранника, ворвались внутрь министерства. Многие в толпе были пьяны и вооружены автоматами и ручными гранатами. Проскандировав радикальные лозунги, смешанные с руганью в адрес Запада, демократов и евреев, толпа двинулась дальше. Всё это произошло при полном отсутствии полиции.

На следующее утро новости из Москвы стали ещё тревожнее, а днём Си-эн-эн показал, как Руцкой выкрикивает команды перед толпой вооружённых людей с коммунистическими красными флагами и нарукавными повязками с квазинацистской символикой, приказывая им захватить правительственные учреждения и телевизионный центр в Останкине. Вне всяких сомнений —банда Руцкого — Хасбулатова начала вооружённое восстание против всенародно избранного президента. Ночью Гайдар выступил на митинге сторонников Ельцина и призвал людей ответить на силу силой. Страна стояла на пороге гражданской войны, и только решительные действия президента и правительства могли — и действительно в итоге смогли — предотвратить такое развитие событий. Именно это я и сказал на заключительной пресс-конференции в Нью-Йорке.

До президента Ельцина я не мог дозвониться в следующие 36 часов. «Вы же знаете, сегодня воскресенье, — сказал мне секретарь после очередной неудачной попытки, — и президент просил не беспокоить его во время семейного ужина». Однако телевизионная картинка не оставляла сомнений в том, что воскресный вечер спокойным не был. Другие мои собеседники в Москве были явно встревожены отсутствием информации о президенте на фоне вооружённых столкновений в столице.

Я решил лететь домой днём 3 октября. Новости из Москвы достигли такого уровня напряжённости, что корреспонденты западных информационных агентств открыто обсуждали вопрос: кто — Ельцин или Руцкой — руководит Россией и кто на следующее утро обратится к стране из Кремля.

Можно представить, в каком состоянии мы провели девять часов в воздухе. Я ни с кем не разговаривал и постарался поскорее заснуть. Засыпая, подумал о том, что при любом исходе это мой выбор. И я о нём не жалею. Моя дочь была в безопасности. Я оставил её в Штатах в школе-интернате недалеко от Нью-Йорка, дав однозначное указание — она может покинуть школу только со мной или под опекой указанного мной лица. Никаким российским дипломатам или любым официальным лицам не разрешалось говорить с ней или забирать её из интерната. Память о советской практике брать детей в заложники, чтобы добраться до их отцов, была ещё слишком свежа в моём поколении.

Я приземлился в Москве около девяти часов утра 4 октября. Мой телохранитель сообщил, что кремлёвская охрана остается верна президенту, несмотря на приказы Руцкого. Я поехал прямо в Кремль. Офицер безопасности пропустил меня в совещательную комнату Ельцина. «Только поздороваться, не больше. Он устал».

— Вы правильно сделали, что вернулись раньше, — заявил Ельцин. — Прошлая ночь была тяжёлой. Но теперь будет лучше. Встретимся позже, обсудим дела. Идите к Черномырдину. Я поручил ему возглавить операцию.

Одним рукопожатием он одновременно и поздоровался, и отпустил меня. Тем временем Грачёв лично отправился командовать моторизованным подразделением десантников, направленным для подавления восставших.

Я нашёл Черномырдина в хорошей форме и боевом настроении в окружении ключевых министров. Не успел я заговорить с ним, как к нему подошёл помощник с новостью:

— Мне сейчас позвонил ближайший помощник Хасбулатова. Они готовы пойти на уступки и возобновить переговоры.

— Они прервали переговоры и начали кровавую драку. Они преступники и пойдут под суд, а не на переговоры. Скажите им, чтобы сдавались, и чем скорее, тем лучше! — резко ответил Черномырдин.

Ответ произвёл на меня впечатление. Я обратился к нему:

— Господин премьер-министр, министр иностранных дел докладывает о возвращении из Нью-Йорка и заверяет вас, что наши зарубежные партнёры, на самом деле все демократические страны понимают логику президентского указа, обеспокоены и возмущены мятежом и будут на нашей стороне, в случае если для восстановления порядка понадобится применить силу.

— С возвращением! — улыбнулся Черномырдин. — Сейчас мы владеем ситуацией. Отправляйтесь в своё министерство и продолжайте разъяснять нашим партнёрам, что у нас нет иного выбора, кроме как применить войска.

«Танки стреляют по Белому дому!» — закричали одновременно несколько человек. Все бросились к экранам телевизоров.

Через тридцать минут занимавшие российский Белый дом депутаты начали сдаваться. Никто из парламентариев не погиб, в то время как десятки случайных прохожих были убиты и ранены во время уличных протестов в предыдущие дни. Хасбулатов, Руцкой и их сторонники были арестованы и заключены в Лефортовскую тюрьму. Войска приступили к зачистке других очагов сопротивления, банды мятежников ударились в бегство. Поздно ночью я видел из окна моей квартиры в центре города, как трассирующие пули рассекают темноту неба, и слышал спорадические автоматные очереди на соседних улицах.

Цена победы

Многие демократы, хотя и торжествовали после разгрома мятежа, были обеспокоены, что Ельцин теперь будет больше зависеть от военных и сил безопасности, полагаться на них как опору своей власти. Я смотрел на вещи с бóльшим оптимизмом. Урок, который казался очевидным, состоял в том, сколь ненадёжными показали себя силовики при защите закона и порядка. Президенту удалось заставить их действовать только в последний момент. При этом они не придумали ничего лучше, как стрелять по зданию парламента из танков! Я надеялся, что теперь-то президент поймёт, насколько силы обороны и безопасности нуждаются в реформировании и модернизации. Момент для этого созрел, поскольку оппозиция потерпела крупное поражение, а демократические силы были мобилизованы и объединены вокруг Ельцина.

Скептики полагали, что Ельцин, несмотря на обещания демократических реформ, будет всё больше опираться на бюрократию и силовиков. Я, напротив, был уверен, что он будет управлять страной, опираясь на итоги предстоящих выборов и новую конституцию. Как это ни странно, оба прогноза оправдались.

Пятнадцатого октября Ельцин издал указ, подтверждавший проведение новых парламентских выборов. Тогда же на референдум будет вынесен проект новой конституции. Голосование было намечено на 12 декабря. Вместе со многими демократами я видел в этом возможность окончательно перевернуть страницу советской истории и заложить прочную основу для реформ и современной внешней политики. Вместе с юристами мы посвятили немало времени отшлифовке текста конституции. Я предложил внести некоторые поправки, часть из которых была принята, часть — нет.

За несколько дней до подписания проекта и вынесения новой конституции на всенародный суд Ельцин позвонил мне по прямой линии.

«Я только что прочитал вашу последнюю поправку — о необходимости представлять для одобрения парламентом кандидатуры послов в зарубежные страны, — сказал он. — Я знаю, что в США существует процедура одобрения в Конгрессе, и она доставляет администрации немало проблем. У меня есть сомнения по этому пункту, но оставим это на ваше усмотрение. Если вы так хотите, пусть будет так. Но потом никого не вините, если это станет головной болью».

Я сказал, что включил этот пункт ради соблюдения принципа баланса властей. Позднее, когда я столкнулся с трудностями при утверждении парламентом моих кандидатов, я признался себе, что остался непрактичным идеалистом, но ни разу не пожалел о своём решении. Оно было правильным.

[...]

Я победил, но мы проиграли

В конце 1993 года я полагал, что шанс радикально трансформировать Россию в современную демократию со свободной рыночной экономикой уже упущен. Политические и экономические реформы застопорились на полпути, возможно, на продолжительное время, а новой внешней политике неизбежно подрежут крылья. В результате полуреформированная Россия будет разрываться между полюсами своей двойной идентичности. Коммунистическое наследие, отягощённое неоимпериалистическими и антизападными комплексами, обрекало страну на разногласия с Соединёнными Штатами и Европой, отталкивало наших новых соседей. Но, как бы то ни было, новая конституция, декларирующая свободы, и фактический переход к рынку всё равно будут продвигать Россию в сторону Запада, чтобы стать частью современного мира. Противоречивые тенденции были очевидны, и с ними надо было как-то сосуществовать.

Эта ситуация вынудила меня скорректировать цели, которые я поставил себе, а Ельцин — российской внешней политике. Хотя завершить радикальную трансформацию было невозможно, оставалось пространство для манёвра с целью минимизировать советское наследие. Я должен был сделать мою политику более приемлемой для прагматиков из неосоветской элиты и постараться выбить почву из-под ног популистов.

Алармистские разговоры в Вашингтоне о «новом Козыреве», националисте и имперце, демонстрировали неспособность моих западных партнёров осознать реальность. Я просто сместил акцент с общности интересов с Америкой на позицию «сначала интересы России». При этом настаивал, чтобы моя страна выстроила свой курс, который вел бы её в клуб западных демократий.

В последний день 1993 года я сделал несколько кратких заметок в дневнике: «Отныне игра называется компромисс. Хорошо, сыграем в неё, но только до тех пор, пока баланс будет удовлетворительным — то есть до тех пор, пока старорежимные реакции общества и Ельцина не превысят 60–70 процентов. Участвовать в поистине неосоветском эксперименте было бы слишком отвратительно. К тому же это было бы трудно, даже если бы я захотел, так как старая номенклатура никогда не примет меня как своего. Но главное, я хочу остаться в истории как первый министр иностранных дел России, который открыто защищал и проводил политику сотрудничества с нашими соседями и выступал за альянс с Западом».

Я хочу остаться в истории как первый министр иностранных дел России, который выступал за альянс с Западом

Результаты года бурных перемен принесли много разочарований и мало поводов для оптимизма.

***

За два прошедших года СНГ мирно заменил Советский Союз. Россия вышла из внутренней политической борьбы 1992–1993 годов с новой демократической конституцией, развивающимся частным сектором в бизнесе и новой внешней политикой. В целом я был удовлетворён избранием в новый парламент и своим положением в кругу ближайших министров Ельцина.

Однако мой оптимизм относительно будущего почти исчез. Раньше я работал над продвижением политики мирного сотрудничества с Западом и соседними странами, теперь мои амбиции были скромнее — предотвратить откат назад. Зловещие силы сплачивались против дезорганизованных и разочарованных защитников добра. Быстро тающие надежды на помощь Запада усугубляли печальную картину.

----------------

Жар птица. Кто предал российскую демократию. Андрей Козырев. Freedom Letters. Нью-Йорк, 2024