Скрепы гнутся: российские власти терпят фатальную неудачу в пропаганде традиционных ценностей среди россиян, показывают опросы

В отличие от классического периода путинского авторитаризма нынешний режим «военного путинизма» опирается на связку репрессий и идеологической пропаганды. В центре его идеологического нарратива — образ страны — «осажденной крепости», находящейся в состоянии экзистенциального конфликта с «Западом» и остающейся оплотом «традиционных ценностей», целенаправленным разрушением которых занят мировой «либерализм». А главные усилия пропаганды, продвигающей его, направлены на молодые поколения и их индоктринацию через систему образования.

Однако данные опросов показывают, что эффективность этой индоктринации остается крайне ограниченной, а возможно, ведет и к обратному эффекту. Ее успехи различны в разных тематических «зонах» официального идеологического нарратива. Если антизападные и антиукраинские настроения, безусловно, усилились, то в сфере «традиционных ценностей» наблюдается противоположная динамика: вопреки усилиям пропаганды предпочтения «российского большинства» демонстрируют продолжение модерных трендов, характерных и для прошлого десятилетия.

Так, кампания за раннее деторождение, несмотря на рост демографической тревожности, не меняет поведенческих установок: все больше россиян, и особенно молодежь, считают нормой более позднее рождение первого ребенка, а поддержка традиционалистской модели семьи сокращается даже в наиболее консервативных группах. Точно так же на фоне активной пропаганды православия доверие к РПЦ и позитивные оценки ее общественной роли снижаются.

Наконец, «не продается» и продвигаемый пропагандой образ армии как еще одной общественной «скрепы». Желание респондентов видеть своих детей кадровыми военными и офицерами неуклонно снижается, а предпочтения в пользу контрактной, профессиональной армии — растут.

Возможно, со временем пропагандистский напор приведет к качественным изменениям в предпочтениях и сдвигу в пользу «традиционных ценностей». Однако ресурсы режима в сфере идеологической индоктринации выглядят сегодня ограниченными: влияние телевидения снижается, попытки доминирования в интернете вызывают раздражение и отторжение, а монополия Кремля на «патриотизм» подрывается в том числе критикой «справа», со стороны z-блогеров. В результате идеологическое давление «сверху» скорее либо способствует формированию неосоветского «двоемыслия», либо провоцирует обратную реакцию сопротивления, особенно — среди молодежи, на которую направлен основной идеологический напор Кремля.

Семья и церковь

Поздняя путинская диктатура — режим «военного путинизма» — в гораздо большей степени опирается на идеологию и репрессии, чем классический путинский авторитаризм конца 2000-х и середины 2010-х годов, который практиковал манипуляции с выборами, ограничения политической конкуренции и политический контроль над СМИ, но имел скудный идеологический репертуар и полагался на точечные политические репрессии. Политологи знают, что возрастание роли идеологии и репрессии в эволюции автократий тесно переплетены между собой: идеология нужна, чтобы оправдывать как жертвы, которые населению предлагается принести на алтарь стабильности режима, так и репрессии против тех, кто с таким жертвоприношением не согласен (→ Re: Russia: Между де- и сверхполитиза­цией).

Соответственно, роль пропаганды на этом этапе режимной эволюции возрастает. Теперь она должна не только продвигать и популяризовать эффективность режима, но и навязывать единственно верное и допустимое мировоззрение. Сегодняшний путинский режим активно продвигает свои идеологические нарративы, в центре которых стоит образ страны — «осажденной крепости», находящейся в состоянии экзистенциального конфликта с «Западом» и остающейся оплотом «традиционных ценностей», целенаправленным разрушением которых занят мировой «либерализм». Особенно мощный напор промывания мозгов направлен на молодые поколения через систему образования и свойственные ей инструменты принуждения. Однако насколько успешным является этот брейнвошинг и в какой мере выросла индоктринированность российского населения в течение четырех лет «СВО»?

По всей видимости, успехи индоктринации различны в разных тематических «зонах» официального идеологического нарратива. Так, антизападные и антиукраинские настроения, безусловно, гораздо больше укоренены сегодня, чем это было до войны. В то же время в отношении «традиционных ценностей» эффект пропаганды выглядит крайне ограниченным, а точнее сказать — сомнительным. Несмотря на получившие широкое распространение истории о массовом спросе в сегодняшней российской моде на кокошники и традиционные фасоны а-ля рюс, опросы общественного мнения демонстрируют, что базовые установки россиян не только не претерпели существенных изменений, но, вероятно, сдвигаются в прямо противоположном, «нескрепном» направлении.

Так, пропаганда более ранних рождений первого ребенка рассматривается как один из краеугольных элементов идеологии «традиционной семьи» и патриотического сплочения «осажденной крепости» («женщины — рожают, мужчины — воюют»). Ее давление особенно усилилось в 2023–2024 годах на фоне официального отмечавшегося «года семьи», когда российские регионы в массовом порядке назначали выплаты за ранние (до 25 лет) рождения (в том числе для школьниц) в рамках утвержденной правительством стратегии демографической политики. Опросы ФОМ демонстрируют определенный эффект этой информационной кампании — заметный рост демографической тревоги среди россиян. Так, в 2026 году по сравнению с 2023-м резко выросла доля тех, кто считает, что рождаемость в России находится на низком уровне (с 37 до 51%) и снижается (с 19 до 36%). В то же время эта демографическая тревога, подогреваемая властями, отнюдь не ведет к тем выводам, которые пропаганда «традиционных ценностей» стремится навязать.

Долгосрочный тренд отношения россиян к вопросу о первом рождении не только развернут в противоположную сторону, но еще и усиливается. В 2014 году около 70% опрошенных считали, что оптимальным является рождение первого ребенка женщинами до 25 лет, и менее 30% придерживались мнения, что заводить ребенка следует после 25. К 2018 году первая группа сократилась до 58%, а к 2023-му — до 54%, вторая выросла с 28 до 39%. За последние три года темпы роста группы сторонников более позднего деторождения ускорились — ее доля выросла на 8 процентных пунктов (с 39 до 47%), при том что за предыдущие девять лет она прибавила 11 п. п. (график 1).

График 1. До 25 или после: «Какой возраст для женщины сегодня является оптимальным, наилучшим для рождения первого ребенка?», 2014–2026, % от числа опрошенных

​​

В социально-демографическом разрезе, как видно из таблицы 1, быстрее всего сторонники ранних деторождений убывают именно среди молодежи, то есть как раз среди тех, кого власти стремятся склонить к подобному поведению. В то время как в целом по выборке с 2018 года доля сторонников раннего родительства сократилась на 11 п. п., среди молодежи сокращение составило 18 п. п. Кроме того, за последние три года снижение приверженности этой модели поведения наблюдалось даже в тех группах, которые еще недавно оставались оплотом традиционалистских взглядов, — среди старших поколений и на Северном Кавказе. Эти данные указывают на то, что вопреки усилиям властей паттерн модерного отношения к семье продолжает распространяться в России вширь и вглубь, подмывая постепенно в том числе и «острова» традиционализма. А государственная пропаганда демографической тревоги не оказывает значимого влияния даже в этих сегментах.

Таблица 1. Сторонники ранних рождений (оптимальный, наилучший для рождения первого ребенка возраст — до 25 лет), 2018–2026, % от числа опрошенных

Еще одним трендом, не вписывающимся в официальную пропагандистскую линию, является наблюдаемое снижение доверия к русской православной церкви. Наследие официального советского атеизма отзывается в целом крайне низким по международным стандартам уровнем религиозности в постсоветской России (→ Re: Russia: Декларативное православие). И это само по себе плохо вяжется с образом страны — оплота традиционализма. В то же время в первые десятилетия XXI века в России наблюдался подъем как декларативной религиозности, так и доверия к церкви. Однако, несмотря на усилившуюся государственную пропаганду православия и церковности, в последние 10 лет тренд развернулся в обратном направлении.

Доля доверяющих церкви, согласно опросам того же ФОМ, снизилась с 65% в среднем в 2014–2019 годах до 59% в 2026-м. Этот сдвиг выглядит не столь сильным, как в предыдущем вопросе, однако вполне определенным и устойчивым: тенденция находит подтверждение в ответах на содержательно близкие вопросы. Так, доля тех, кто считает, что РПЦ положительно влияет на общественную жизнь, также снижается: в 2014–2015 годах в этом были убеждены около 55% опрошенных, затем их доля снизилась до 47% и оставалась устойчивой в течение нескольких лет, но в последние годы упала до 40% (см. график 2). Обращает на себя внимание, что (если исключить выброс 2020 года — опрос пришелся на начало пандемии СOVID-19) интенсивное снижение обоих показателей локализовано именно в последнем, военном периоде, когда пропаганда традиционализма резко усилилась. Кстати, медленно, но снижается и доля тех, кто относит себя к православным (таблица 2). По всей видимости, длинная волна постсоветской, компенсаторной православной идентичности прошла свои пики и находится в тренде спада вне зависимости от усилий пропаганды.

График 2. Доверие к РПЦ и оценка ее влияния на общественную жизнь, 2014–2026, % от числа опрошенных

Таблица 2. «Считаете ли вы себя верующим человеком? И если да, то к какому вероисповеданию (конфессии) вы себя относите?», 2012–2026, % от числа опрошенных

Два взгляда на армию

Наконец, не слишком благоприятно обстоят дела и с еще одной осью «скрепности» — отношением к армии и армейской службе. С одной стороны, в опросах ФОМ доля тех, кто считает, что «повышение боеспособности российской армии — самая главная задача, стоящая сегодня перед государством», выросла в ответах на прямой вопрос с такой формулировкой с 43% в августе 2021 года до 66% в апреле 2026-го. Однако этот эффект можно интерпретировать не как свидетельство успеха милитаристской пропаганды, размах которой значительно превосходит масштабы пропаганды беременности среди школьниц, но как результат шокировавшей общество неспособности российской армии добиваться значительного успеха в ходе затяжной войны в Украине: люди понимают, что с армией что-то не так, и сомневаются в ее способности выполнить свои прямые функции.

Что касается вопроса престижа военной службы и военного дела, то здесь наблюдается картина, повторяющая в основном динамику общественного мнения в посткрымский период. Престиж военного и военной службы резко вырос во второй половине 2010-х годов, но затем стал снижаться (с 60 до 40–50% в начале 2020-х). После начала войны он пережил новый всплеск, пик которого приходится на начало 2024 года, однако в 2025–2026-м опять пошел вниз (график 3). В первый период — 2022–2023 годы — существенная часть общества находилась в состоянии определенной военно-патриотической экзальтации под впечатлением от отступления российских войск в Украине, а также мобилизационных дискурсов пропагандистов войны (z-блогеров), но со второй половины 2024-го воюющая в Украине армия все более воспринимается как наемническая, а представление о ее моральном облике существенно ухудшается (→ Re: Russia: Герои — наемники — жертвы).

График 3. Престиж военной службы в российском обществе, 2010–2026, % от числа опрошенных

Если ответы на вопрос о престиже военной службы могут в значительной мере отражать влияние общественной атмосферы, актуального информационного потока и представлений респондентов о «мнении большинства», склоняющих их к выбору социально предпочтительного ответа, то вопрос о том, желают ли они видеть своих детей и внуков кадровыми военными или офицерами, дает картину более «глубинных», персонализированных предпочтений. Здесь мы не наблюдаем никакого мобилизационного «горба», как в ответах на предыдущие вопросы. Доля желающих военной карьеры детям снизилась на 10 п. п. в 2018–2021 годах (с 53 до 43%) и еще на 12 п. п. (до 30%) за время войны (график 4).

График 4. «Вы хотели бы или не хотели, чтобы ваши дети и внуки были офицерами, кадровыми военными?», 2018–2026, % от числа опрошенных

Отчасти схожую ситуацию можно наблюдать в другом блоке вопросов, связанных с армией. С одной стороны, в обществе сохраняется широко распространенное представление о призывной службе как «школе жизни», которую необходимо пройти каждому. Его разделяют от 55 до 75% (в зависимости от общественного и информационного фона) респондентов (график 5). С другой стороны, доля считающих, что основная ставка в военном строительстве должна быть сделана на контрактную, профессиональную армию, а не на призыв, за годы войны заметно выросла (график 6).

График 5. «Одни называют срочную службу в армии „школой жизни“; по мнению других, это „потерянное время“. С какой точкой зрения вы согласны?», 2011–2026, % от числа опрошенных

График 6. «Как вы считаете, в идеале российская армия должна состоять по большей части из призывников или из контрактников?», 2018–2026, % от числа опрошенных

Напомним также, что согласно данным опросов Gallup International, проведенных в 45 странах, доля готовых защищать свою страну с оружием в руках в России находится на низком уровне (32%, замер 2023 года), характерном для развитых стран (ЕС, США, Канада, Япония), в то время как в странах более традиционного уклада (Азия, глобальный Юг) этот показатель в среднем в два и более раза выше. Иными словами, вполне признавая значимость армии и даже выражая беспокойство в отношении ее нынешнего состояния, медианный российский респондент не готов рассматривать ее как «скрепу» — инструмент патриотической мобилизации — и предпочитает передать ее функции профессионалам, среди которых, впрочем, не очень хотел бы видеть своих детей.

Где-то между «двоемыслием» и протестом

Еще раз подчеркнем, что в некоторых тематических зонах российское общественное мнение находится под влиянием военной/внешнеполитической мобилизации и продвигающей ее пропаганды, что отражается и в повышенной враждебности к «геополитическим противникам», прежде всего к Европе и Украине, и в завышенных оценках влияния России в мире и ее международного престижа (график 7). Однако ценностная программа консервативно-милитаристского толка, продвигаемая Кремлем под брендом «традиционных ценностей», остается в основном чужда российскому обывателю, предпочтения которого по-прежнему постепенно развиваются в створе модерного тренда, характерного и для предыдущего десятилетия.

График 7. Влияние России в мире и уважение к ней, 2012–2016, % от числа опрошенных

Вопрос о том, в какой временнóй перспективе количественный напор контрмодернизационного пропагандистского нарратива может превратиться в качественные изменения в предпочтениях, остается, безусловно, открытым. Однако обратим внимание, что набор инструментов для продвижения «скрепной» идеологии путинского авторитаризма остается ограниченным. Телевизор больше не является таким инструментом, способным достигать большинства населения с единым, недифференцированным идеологическим посылом (→ Re: Russia: Война убила телевизор). Попытки Кремля установить монопольный контроль в интернете пока терпят крах и вызывают сильное раздражение, особенно сильное — в молодежной среде. И даже монополия Кремля на «патриотизм», позволяющая поляризовать общество по линии «наши — не наши», оказалась подорвана z-блогерами, атакующими власти «справа» и уличающими их в двурушничестве и лицемерии. Безусловно не способствует убедительности пропагандистского «скрепного» нарратива и модель «коммерциализации» войны в Украине, принятая на вооружение Кремлем (→ Иноземцев: Смертономика). В результате можно ожидать, что пропагандистские усилия и в особенности продвижение пропаганды через систему образования и ее институты принуждения с высокой вероятностью будут отчасти прививать молодежи неосоветское «двоемыслие» лояльности, а отчасти — давать обратный эффект отторжения.