На руине великой иллюзии: почему Запад проигрывает?

Закат коммунизма открыл новую эру глобализации, которая характеризовалась стремительным трансфером технологий и капитала, освобождением миграционных потоков и разделением мирового производства на технологические зоны, вступившие в процессы бурной кооперации и торгового обмена. Однако незападный мир воспринял капитализм не таким, каким он к этому времени стал на Западе, а в его ранних, более «диких» формах, не связанных нормами и правилами, идеологией инклюзивности, политического участия и представлениями о справедливости и правах человека.

В то же время западный капитализм еще дальше шел в ограничении себя новыми регуляторными и фискальными нормами, сковывая свои возможности. Эти разнонаправленные траектории предопределили конкурентные преимущества «нового капитализма» перед «старым», которые со временем начали трансформироваться в политический капитал. Более того, архаичный и напористый новый «старый капитализм» совершал активную обратную экспансию на территорию Запада, заставляя западные элиты возвращаться к его правилам и отвергать усвоенные нормативные практики.

Эти процессы ярко контрастируют с ожиданиями «конца истории», владевшими умами Запада 35 лет назад. А происходящий сегодня на Западе радикальный правый поворот является закономерной реакцией на сложившийся конкурентный диспаритет и попыткой освободиться от тех норм, которые Запад сам на себя наложил и которые выглядят его причиной.

Перед Западом сегодня стоит сложная задача — вернуть свои конкурентные преимущества в соревновании с глобальным Югом, не растеряв при этом накопленный капитал своего социального и цивилизационного развития, считает сооснователь Европейского центра анализа и стратегий Владислав Иноземцев.

К концу первой четверти XXI века мы постепенно вернулись в эпоху жесткого экономического и политического противостояния, беспринципной борьбы великих держав, тотального правового и этического нигилизма. Происходящее разительно отличается от мечтаний времен конца холодной войны, когда казалось, что «добро» в виде эффективного рыночного западного общества с его приматом закона и универсальностью демократии окончательно восторжествует над «злом» экономики планового дефицита, идеологической унификации и тоталитарной политики.

Почему реалии нового столетия так сильно расходятся с ожиданиями? Являются ли тому виной устремления лидеров «ревизионистских» держав? Желание народов, не «вписавшихся» в современность, утянуть весь мир в новое Средневековье? Всплеск религиозного умопомрачения, ставший реакцией на разрушение многих прежних стереотипов поведения? Своеволие капитала, обретшего в наше время невиданную власть и возможности несилового контроля над миллионами людей? Оглядываясь назад, я бы рискнул сказать, что эта эволюция может быть объяснена только с более комплексных позиций.

I.

Противопоставление свободного мира и коммунистической системы так или иначе предполагало, что рыночная экономика так же продуцирует верховенство права и демократические институты, как плановый хозяйственный «базис» обусловливает авторитарную идеологизированную «надстройку». Однако в действительности рыночные принципы, история которых восходит чуть ли не к распаду первобытного строя, далеко не всегда сочетались с либеральным обществом, а ограничение прав властителя, становившееся первым шагом к демократии и правовому государству, мотивировалось вовсе не экономическими обстоятельствами. Скажу больше: рынок представляется наиболее примитивной формой социальной связи и взаимодействия и возникает на любом уровне экономического развития, порождаемый экономической целесообразностью. В то время как демократическое правовое общество является продуктом долгой социальной эволюции и возникает как следствие кристаллизации передающихся из поколения в поколение ценностей.

Становление демократического общества во всех западных странах было продуктом политических, социальных и интеллектуальных процессов, происходивших в обществе, но не автоматическим следствием экономического роста и даже не прямым результатом технологического прогресса. Поэтому само предположение о том, что поражение коммунизма способно привести к трансферту всех элементов западной системы в остальной мир, было глубоко неверным. Европейская цивилизация в разные времена распространялась по планете исключительно вместе с самими европейцами — и потому Энгас Мэддисон, специально определявший бывшие поселенческие колонии как «европейские ответвления», был совершенно прав, а Дэниел Трейсман и Андрей Шлейфер, верившие, что грабительская приватизация «по Чубайсу» превратит Россию в «нормальную страну», ошиблись (→ Maddison: Contours of the World Economy; Shleifer, Treisman: A Normal Country). Простое «пересаживание» западной модели за пределы западного мира в конце ХХ века выглядело столь же нереалистичным, как и в середине XVI.

Кроме того, сами западные общества к этому времени давно уже не были теми саморегулирующимися рыночными системами, которыми они казались большинству реформаторов того времени. На протяжении нескольких десятилетий они последовательно перенимали элементы социального хозяйства не социализма в его советском обличье, а общества, где экономика все более активно регулировалась мотивами обеспечения справедливости или достижения перспективных коллективных целей. В самом таком подходе не было ничего плохого: граждане западных стран безусловно были достойны и качественного страхового здравоохранения, и хороших пенсий, и пригодной для жизни окружающей природной среды. Все это требовало денег, и в результате с каждым десятилетием росли налоговая нагрузка на экономику и регуляторная нагрузка на бизнес.

Между 1928-м и началом 1990-х годов в США расходы государственного бюджета выросли с 4,3 до 20,1% ВВП, а в европейских странах — с 10–13% до среднего показателя в 47% в Европейском союзе. «Капиталистические» страны стали намного более «социалистическими»: доля ВВП, направляемая на социальные программы, увеличилась с менее чем 3% во всех западных странах в середине 1920-х годов до 14% в 1996-м в США и 33% в Швеции. Экологическое законодательство стало важнейшим инструментом экономической политики, заметно ограничивая хозяйственную эффективность. Демократия, оставаясь одним из главных элементов социальной идентичности, тем не менее стала ограничиваться (в первую очередь ради недопущения популистских и экстремистских партий) и «обогащаться» подходами, отражавшими не индивидуальные, а групповые интересы (от так называемого мультикультурализма до предоставления преимуществ представителям сексуальных и иных меньшинств). Никак не осуждая ни одного из этих трендов, я лишь отмечаю, что к концу ХХ века западные общества не могли рассматриваться как воплощение свободного рынка и классической демократии, каким они воспринимались большинством наблюдателей.

II.

Однако, вероятно, даже эти обстоятельства не привели бы к тем печальным последствиям, которые мы сегодня наблюдаем, если бы не формировавшийся на протяжении предшествующих десятилетий большой технологический тренд, проявивший себя в полной мере как раз к периоду заката коммунистического эксперимента.

Этот тренд, который Даниел Белл назвал приходом постиндустриального общества, подразумевал отход от экономики массового промышленного производства, где заимствование технологических достижений было достаточно простым, а «догоняющее развитие» — классической схемой сокращения социального разрыва, отделявшего лидеров от отстающих (→ Белл: Грядущее постиндустриальное общество). Конец 1980-х годов — который для постсоветского населения остался в памяти как период поражения коммунизма и распада его родины — СССР, — для многих западных экономистов был ознаменован прежде всего провалом ожиданий превращения Японии в лидера мирового хозяйства на основе доведения до совершенства западных индустриальных технологий (→ Иноземцев: Пределы «догоняющего» развития).

Крах коммунизма и уход в прошлое индустриальной системы совпали по времени вовсе не случайно, и мир, который в конце ХХ столетия, казалось бы, информационно, социально и идеологически унифицировался, именно в этот момент технологически и инновационно распался на экономики информации и услуг, промышленного хозяйства и добычи сырьевых ресурсов. Этот распад стал главным основанием глобализации — процесса интенсивного экономического взаимодействия трех этих систем, практически лишенного (в отличие от вестернизации XIX и начала ХХ века → Laue: The World Revolution of Westernization) какой-либо политической составляющей. Радикальное снижение цен на сырье и логистику вкупе с исчезнувшим в одночасье недостатком информации и вовлечением в единый мировой рынок огромного количества дешевой рабочей силы стран периферии привели к невиданному всплеску международной торговли, информационного обмена и миграционных перетоков.

Однако вскоре оказалось, что открытые границы и единый мир стали «двойным приговором» западной (и прежде всего европейской) цивилизации.

Первым трендом, работающим в этом направлении, стал аутсорсинг индустриальных производств, который произошел с поразительной быстротой (→ Luttwak: The Endangered American Dream). В 1970-е годы на европейские страны (без учета советских сателлитов) приходилось 25% мирового выпуска промышленной продукции (в том числе почти 25% мирового судостроения, 31% выпуска автомобилей и почти 38% совокупной стоимости продукции химической промышленности). Даже еще в середине 1990-х годов — можно ли себе это представить! — Nokia, Siemens, Ericsson, Alcatel контролировали более 55% мирового производства мобильных телефонов (→ Waters R., Daniel C. Bad Signal // Financial Times. 2001. June 14), из 20 крупнейших компаний в химической промышленности европейскими были 12, а мощности европейской металлургии вдвое превышали китайские (→ Marsh P., Alden E. A Lot to Hammer Out: Efforts to Cut Global Steel Capacity Must Face up to U.S. Protectionism // Financial Times. 2001. December 17). По состоянию на 2024 год не только доля Европы, но совокупная доля Европы и Северной Америки в мировом судостроении упала до 2%, в производстве автомобилей — до 23%, в химической промышленности — до 25%, а 67% мобильных телефонов сегодня производится в Китае, тогда как в ЕС и США — менее 3%.

Конечно, можно утешать себя тем, что западные компании (правда, в основном американские) остаются технологическими лидерами, а инвесторы оценивают их как никогда высоко (доля фондового рынка США в глобальной капитализации сейчас достигает 50%, оставляя позади показатели 1980-х, а из 30 самых дорогих корпораций мира неамериканскими являются только шесть), но финансовыми показателями состояние мировой экономики не исчерпывается. Производства и предприниматели продолжают уходить по мере того, как растут налоги и ужесточается социальное и экологическое регулирование, — и примеров тому масса, как национальных (Великобритания), так и региональных (отток бизнеса из Калифорнии). Иначе говоря, успешные и прогрессивные общества искусственно ограничили себя в конкурентоспособности, открыв в то же время свои рынки глобальному Югу.

Вторым трендом, не менее сокрушительным, стала политика широкой абсорбции Западом выходцев из развивающихся стран, мотивируемая как хозяйственными (дешевая рабочая сила, которая поддерживает экономику), так и гуманитарными (забота о правах человека, жертвах конфликтов и диктатур, а также жителях бывших колоний, etc.) соображениями. Довольно быстро оказалось, что значительная часть этих людей не вносит соответствующего своей численности вклада в экономическое развитие (сегодня официально признано, что почти половина — около €23 млрд в год — средств социальных фондов в Германии расходуется на обеспечение нужд мигрантов) и активно лоббирует принципы мультикультурализма и доминирования групповых интересов над принципами классической демократии.

Миграционная проблема, на мой взгляд, лучше любой иной указывает на превращение западных стран в своего рода «захваченные экономики», где социальные ценности перевешивают хозяйственную целесообразность и в случае нарастания тренда попросту убьют все шансы на экономическое развитие (в отличие от многих алармистов, я вообще не касаюсь демографического аспекта и проблем идентичности, в том числе религиозной, сосредотачиваясь исключительно на экономических вопросах). К этому можно добавить еще более оригинальные способы экономического самоубийства типа экологических норм, ориентированных уже не на спасение собственной среды обитания (на что были направлены первые важные природоохранные законы в Великобритании [Clean Air Act, 1956], Германии [Wasserhaushaltsgesetz, 1957] и США [Clean Air Act, 1963]), а на попытки изменить глобальные тренды. Несмотря на то что реки одних только Филиппин смывают в океаны 12% всех пластиковых отходов в мире, что почти в 100 раз превышает показатель Европы, а Китай сжигает угля в 30 (!) больше, чем все страны ЕС, пластиковые пакеты запрещают, а температуру воды в домах ограничивают европейцы, а не жители остального мира.

Иначе говоря, за последние десятилетия продолжающийся отход западных стран от классического рынка в сторону регулируемой экономики и от принципов либерализма — в направлении абстрактно-гуманистических экспериментов привел к резкому (и искусственному) падению конкурентоспособности «свободного мира», чреватому его грядущей маргинализацией — сначала в экономическом, а потом и в социополитическом аспектах.

III.

И тут возникает самый важный вопрос: можно ли назвать обстоятельства, при которых подобную жертву следовало бы считать оправданной? На мой взгляд, таким условием было бы распространение по всему миру системы, основанной на принципах равенства, гуманизма и морали, обеспечивающей устойчивый мир и гармоничное развитие. Иначе говоря, фукуямовский «конец истории», вероятно, стоило бы купить ценой отказа от западного доминирования. Проблема, однако, состоит в том, что ничего подобного — никакого «конца истории» и признания этого идеала со стороны незападного мира — мы как раз и не наблюдаем. Почему?

Произошедшее в 1990-е годы «объединение» мира, устранение большинства границ помогло распространить на всю планету лишь те принципы, которые легко реплицировались и укоренялись практически в любой социальной среде, — принципы свободного рынка. Но эти принципы, не дополненные ни социальным гуманистическим опытом, ни институтами правового демократического государства, породили совсем не тот западный капитализм, который «выпустил их на свободу» на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Единственным удачным примером трансформации стали — как и сотни лет назад в случаях с western offshoots — те страны, которые были политически включены в контур западного мира через их принятие в Европейский союз.

В остальном мире по законам рынка стали работать не только предприниматели, но и правительства. Продаваться и покупаться стало все: мораль, власть, суд, пресса и даже человеческие жизни. Россия стала, вероятно, идеальным примером новой рыночной продажности, обращенной внутрь; Китай, поправший все мыслимые нормы торговых отношений и защиты интеллектуальной собственности, оказался столь же впечатляющим примером реализации «дикого рынка» на внешнем контуре.

В условиях, когда отрицание всех и всяческих правил соединяется с рыночной мотивацией, возникает система, наверняка более конкурентоспособная, чем та, где каждое шевеление становится предметом согласования с властями и объектом налогообложения. Более того: сочтя возможным относиться к обществам «дикого капитализма» как к ровне (передавать им технологии, открывать для них свои рынки, соблюдать мифические «правила ВТО», предоставлять для разбирательства между их предпринимателями свою судебную систему, etc.), западные страны поставили себя в заведомо невыгодное положение — и, став в их глазах слабаками, естественным образом подготовили почву и для политического оспаривания собственной роли в мире.

Но самым значимым стало даже не то, что западные державы начали проигрывать в экономической конкуренции и политических конфронтациях странам периферии, а то, что в элитах самих западных обществ стало распространяться ощущение сюрреалистичности происходящего и появилось смутное чувство, что им тоже должно быть позволено то, что получило такое распространение на глобальной периферии.

Именно это чувство стало фундаментальным основанием того «неожиданного» «правоконсервативного» поворота, который мы наблюдаем в последнее время. И он неслучайно начался в Соединенных Штатах, где в последние десятилетия элементы предпринимательской культуры ценились выше, чем в Европе, а равенству результатов предпочиталось равенство возможностей. «Трампизм» со второй попытки принес в политику элементы, еще недавно казавшиеся невозможными: мигрантов, как выяснилось, можно выгнать практически «путинскими» методами; главу венесуэльского наркокартеля захватить так, как это в наркокартелях и принято; против всего мира ввести такие же пошлины, какие он сам раньше устанавливал против западных товаров; выйти из бессмысленных международных организаций без всякого сожаления; и даже начать свою «СВО» против страны, которая тебе давно не нравится. И если бы только это: можно привозить на красивый остров несовершеннолетних девиц почти так же, как делают это в России; вводить миллиардеров в правительство или управлять через них «свободной» прессой; принимать подарки стоимостью в сотни миллионов долларов от иностранных правительств и даже выпускать криптотокены, совмещая бизнес с президентскими обязанностями.

Наставляя Европу «на путь истинный», руководители нынешней американской администрации не более чем констатируют провал мечты о прекрасном новом мире и призывают своих исторических партнеров обратить внимание на то, что нельзя воспевать сковывающие тебя правила, которые обеспечат выгоду любому, кроме тебя самого, продолжая играть по ним и даже ужесточать их в то время, когда никто больше не собирается их соблюдать. Так что появление этого нового течения — причем со своей нарождающейся идеологией «темного просвещения» и чуть ли не новой нравственной доктриной, которая имеет ряд авторитарно-фашистских черт, — является тем не менее естественным следствием крушения иллюзий, возникших сорок лет тому назад, и выглядит не случайностью, а серьезным (если не важнейшим) трендом первой половины нашего века. В некоторых своих чертах гротескное, а в некоторых — даже безнравственное, это движение вызвано к жизни не желанием разрушить ценности западного мира, а грубоватым стремлением защитить основанные на них общества от внешних и внутренних вызовов.

IV.

Оглядываясь назад, сегодня можно, кажется, сделать несколько основных выводов. Во-первых, случившееся после 1989 года было не исторической ошибкой, а в значительной мере естественным ходом развития событий. Проблема не в том, что мир пришел не туда, куда должен был прийти, а в том, что в большинстве своем мы не были готовы к такой траектории. Причина случившегося, вероятнее всего, состоит в том, что западные общества значительно переоценили свой трансформирующий потенциал (об этом, кстати, говорил на прошлой неделе финский президент Александр Стубб). Остальной мир оказался более заинтересован в экономическом росте и в безудержном обогащении элит, чем в обеспечении устойчивого развития и социальной справедливости.

Второй вывод состоит в том, что без обеспечения опережающего экономического развития, технологического превосходства и максимальной инновативности западные общества не смогут удерживать пока еще, вероятно, имеющееся у них военно-политическое превосходство (что особенно ясно понимают в США, в то время как в Европе, судя по всему, уже смирились с его потерей). Поэтому экономические задачи, несомненно, обретут приоритетное значение по сравнению с социальной повесткой, экологическими проблемами, а также идеями продвижения «идентичности» и «равенства». Отказ от существенной корректировки акцентов в нынешней ситуации означал бы исторический приговор западному миру и западному образу жизни.

Третий вывод состоит в том, что новая правая волна, возникающая как реакция на крайнее полевение современной повестки, не должна идеализироваться — она также чревата большим количеством перегибов. Ее можно объяснить возникшей конкуренцией Запада с миром нового «дикого капитализма», но это объяснение не оправдывает масштабного и систематического воспроизводства практик, чуждых современным западным обществам. Дихотомия левацкого гуманизма и правого корпоративизма — а именно такую поляризацию мы наблюдаем в западной политике все последние годы — контрпродуктивна и разрушительна. Будущее связано скорее с центристским курсом, с торжеством здравого смысла, воплощенного в классической либеральной теории, основные элементы которой — принципы правового государства, концепция базовых экономических свобод, политического представительства, утверждения прав человека и гражданина, etc. — прошли проверку временем и не нуждаются в модификации.

Это «возвращение к истокам» будет сложным, но ему нет альтернативы. Придется признать, что неравенство — тем более в обществе, где особое значение имеют не происхождение и статус, а способности и таланты — не только допустимо, но и справедливо. Что государственное регулирование не может ставить предпринимателей и потребителей в заведомо худшие условия, чем имеются у представителей других стран. Что прогрессивный налог — безумная идея, так как нарушает базовые принципы того самого равенства, о котором столь многие пекутся. Что система социального обеспечения не может быть устроена образом, вознаграждающим праздность больше, чем общественно полезную деятельность. Что уважение к чьим-то правам и ценностям не оправдывает разрушения канонов, столетиями вырабатывавшихся обществом, и что мигранты должны их принимать, а не менять. Что граждане ни при каких обстоятельствах не должны быть лишены права политического участия, о чем поговаривают сторонники корпоративного господства, — но обретение гражданства должно стать более сложным, чем сегодня.

Мечта всех противников западной цивилизации — общества, уже тысячу лет основывающегося на законах и нормах, — это игра без правил, в которой они надеются одержать легкую победу (не случайно именно так был назван доклад «Валдайского клуба» в приснопамятном 2014 году). Приняв такой подход, Запад лишил бы себя своего самого важного преимущества — и поэтому его задачей сегодня и в будущем является сохранение правил и принципов, которые сделали его самим собой. Правил, которые не ставили бы его в худшее положение, чем имеют его конкуренты. Принципов, которые не должны меняться ради потакания другим якобы «равным» культурам и традициям. От того, удастся ли западным обществам переучредить себя на такой основе, зависят сегодня судьбы всего человечества.