«Это не про человечность»

Никите Уварову продлили содержание под стражей. При этом он лишен свиданий и звонков родным, а теперь и вывод к адвокату и врачу стал проблемой

В среду судья Советского райсуда Красноярска Елена Богданова продлила содержание под стражей Никите Уварову еще на два месяца. Он уже почти два месяца лишен свиданий и звонков родным, теперь и вывод к адвокату, а также к врачу стал проблемой.

Главный фигурант дела канских подростков-анархистов, оказавшись в тюрьме в 14 лет, отбыл свой срок по приговору военного трибунала — пять лет от звонка до звонка, и 19 марта должен был выйти на волю. За неделю до этого, 12 марта, ему предъявили новое обвинение — участие в деятельности экстремистской организации АУЕ*. «Доводил до осужденных стиль общения и законы криминального мира».

В тот же день, 12 марта, Советский райсуд Красноярска назначил Уварову мерой пресечения по новому делу один месяц СИЗО. На том процессе присутствовали, помимо его участников, лишь трое родственников Никиты, адвокат по прошлому делу, я. И — шестеро охранников из ФСБ, МВД, ФССП, ФСИН — никогда прежде даже на гораздо более многолюдных процессах такого скопления стражей не видел.

8 апреля все скромней: Никиту заводят двое в форме и с шевронами МВД. Но если прежде сопровождавшие Уварова чекисты разрешили в перерыве родне (но не матери — ей запретил следователь) пообщаться с Никитой в аквариуме, даже стул свой уступили, то полиция непреклонна: ни в перерыве, ни после судебного заседания — никаких разговоров.

Советский райсуд

Аргумент за стражу один — тяжесть обвинения, все остальные выдвигаемые следствием доводы, по мнению подследственного и его защитника Марии Тереховой, не выдерживают критики. Они последовательно их разбирают. Самое очевидное: вопиющие противоречия и фактические ошибки в представленных суду характеристиках, данных руководством колонии на Уварова (точно речь о разных людях), невозможность Уварова повлиять на свидетелей — все они (во всяком случае, те четверо, о ком стороне защиты известно) содержатся в колонии.

Все свидетели, говорит Никита, называя четыре фамилии, работают на сотрудников оперативного отдела,

двоих из них специально подсылали к нему с прослушкой, чтобы затеять провокационные разговоры и вовлечь его в них, еще один прямо говорит в свидетельских показаниях, что «состоит на неформальной, не регламентируемой никакими нормативными актами должности в колонии».

«Все показания этих свидетелей нельзя считать независимыми, так как они тесно связаны с сотрудниками оперативного отдела, которые работают непосредственно со следствием». И Никита просит суд исключить эти материалы, не брать их во внимание «как не способствующие установлению истины».

Далее Никита говорит о письмах, на которые следователь ссылается, говоря о его возможности скрыться. Но как письма, написанные не им, а другими людьми, могут отражать его намерения? Причем одно из названных писем он вовсе не получал, другие — от людей, которых он в глаза не видел. Возможны и провокации, хоть кто хоть о чем мог написать. Но и при этом в представленных суду чужих письмах — вообще-то лишь моральная поддержка.

Старший следователь районного подразделения регионального следкома А. Величко, ведущая новое дело Уварова и, собственно, и ходатайствующая о его содержании в СИЗО, снова говорит о письмах из-за рубежа как о чем-то, что может свидетельствовать о желании Уварова скрыться за границей, особо останавливается на неназываемом ни ею, ни другими участниками процесса «иноагенте» и некоем марше в поддержку Никиты, что проводился за границей. Фамилия публично не называется, но следователь говорит, что она приложила суду справку об «иноагенте». (На прошлом судебном заседании о том же говорилось конкретней — назывался Максим Покровский** и акция в поддержку политзаключенных в Нью-Йорке.)

— Кто-то писал о путешествиях, так как я сам говорил, что хотел бы посмотреть на мир, — говорит Уваров. — За всю жизнь я ни разу не выезжал за пределы Сибири, хотя с детства мечтал где-нибудь побывать. Ничего предосудительного в этом не вижу… В материалы вложены и три моих ответных письма. Следствие, видимо, посчитало их самыми компрометирующими из всех, поэтому предлагаю суду обратить на них особое внимание. Из них явствует, что я в колонии поступал в ПТУ, делал там ремонт, что я имею проблемы со здоровьем — ездил в больницу, что мне не дали поступить куда-либо (в колледж, вуз) заочно, хотя такая возможность была растиражирована воспитательным отделом (о том, почему Никита не смог учиться, «Новая» подробно писала), что не хватает личного времени, благодарил людей за разные книги, которые они мне заказывали, и давал их почитать другим осужденным.

Но ни одного свидетельства, что я хотел скрыться или просто переехать на законных основаниях, — там нет.

Единственные упоминания гипотетических будущих поездок, что заинтересовали следствие, нашлись в двух письмах Никиты. И он их сейчас суду цитирует, это ответы на предложения о будущих, после тюрьмы, путешествиях: «Про Вьетнам тоже было очень интересно почитать. После такого описания сразу захотелось его посетить. Да и вообще много где хотелось бы побывать». И второе: «Идея с путешествиями меня вдохновляет».

— Теперь хочу сказать про отдельное проявление цинизма в исполнении следователя, которое меня по-особенному задело (в этот момент помощник прокурора Советского района Д. Сильченко поворачивается и бросает взгляд на следователя А. Величко — в нем и ирония — вот, мол, дает, и сочувствие коллеге, что приходится выслушивать столь клеветнические нападки). В материалы вложено письмо моей матери и мой ответ. Казалось бы, чего в них такого.

Но, видимо, следователь хотела укрепить свою ложь упоминаемой там Мексикой, — продолжает Никита. — Хочу пояснить, что примерно тогда в этой стране происходил подъем общественного движения и борьбы с преступными группами наркоторговцев, о котором я узнал из репортажа по ТВ в колонии. И я, как человек в принципе неравнодушный к событиям в мире, где я живу, попросил маму прислать об этом новости с подробностями. Это подтверждается всей перепиской. Давно сочувствую народу Мексики в его борьбе с наркокартелями. Я спрашивал лишь про новости, а не про переезд куда-то. <…>

Очевидно, что эти низкие приемы нужны следователю не для установления истины по уголовному делу,

а для того, чтобы ввести в заблуждение суд, чтобы склонить его к решению заключить меня под стражу, все это нужно следователю для оказания на меня давления по уголовному делу, так как следствие знает, что я нахожусь в местах заключения уже целых пять лет, с детства, и все это время сильно переживаю, и мои родные переживают.

Ситуация с возбуждением нового дела — очень сильный удар и для них, и для меня.

Удивится ли кто, если вдогон Уварову инкриминируют еще и план участия в мексиканском наркотрафике?

И Никита, и его защитник обращают внимание суда, что письма, приводимые следователем в обоснование своей позиции, датированы 2024 годом, а дело возбуждено в 2026-м. Как может появиться желание скрыться от следствия до момента его возбуждения?

Уваров напомнил, что следователь не разрешает ни свиданий, ни звонков — ни с матерью, ни с другими родственниками. Но есть и новые ограничения. Адвокат Терехова попросила «приобщить и исследовать» жалобу, поданную ею еще 1 апреля в прокуратуру по факту нарушения конституционного права Уварова на защиту и квалифицированную юридическую помощь. В СИЗО, по словам защитника Тереховой, явные проблемы с допуском адвокатов к их доверителям. Из пяти ее последних посещений удалось лишь один раз попасть на нормальную встречу и еще один раз — лишь на 10 минут, чего недостаточно для согласования позиций в период расследования, идущего против Уварова. Таким образом, данной мерой пресечения происходит несоразмерное нарушение прав Уварова.

Четыре часа ждешь, так и не выводят, говорит адвокат Терехова. «Много народу», «Санитарная обработка» — все эти разнообразные объяснения не могут служить оправданием. В ходе судебного заседания выяснится, что, видимо, по этой жалобе в СИЗО приходил с проверкой прокурор, Никита дал объяснения, попутно написав, что игнорируются его заявления с просьбами о выводе к терапевту.

Красноярский крайсуд

До этого заседания Советского райсуда краевой суд рассмотрел и отклонил апелляционную жалобу адвоката М. Тереховой на предыдущее его, Советского суда, решение (от 12 марта) о содержании Уварова под стражей. Судья Виталий Носов (бывший военный следователь и судья, с 2015-го зампредседателя Верховного суда Бурятии, с 2017-го назначен на шестилетний срок зампредседателя Красноярского крайсуда) с участием прокурора О. Марченко — с погонами подполковника, авторским разноцветным маникюром, авторским же каре, всей сияющей от обилия колец и браслетов (прежде, в райсуде, была не прокурор, а старший помощник райпрокурора, майор). От повышения статуса слагаемых сумма, однако, не меняется. Система на всех уровнях подтверждает, что никаких сбоев нет, и ее понимают правильно:

канского мальчика, изначально не желавшего жить, сливаясь с ландшафтом, по пацанской этике, в «синей» субкультуре, поместили в ее средоточие, где хочешь не хочешь, а курс воровских понятий будет проведен, и за то, что парень не глух, слеп и нем, — сажают снова.

Ну или это видимость. Субъективные впечатления. Как, например, и то, что все происходящее — из-за того, что он не сдался.

Так вот, в краевом суде Уваров присутствовал не лично, а по видеоконференцсвязи (ВКС), и ее качество было отвратительно: слово слышно, два-три следующих нет. Если б адвокат Терехова не встала с замечанием, а судья немедленно не согласился и не попросил остановить трансляцию и переподключиться, так, вероятно, и продолжалось бы. Что, интересно, напишут в протоколе судебного заседания там, где должна быть первая часть речи Уварова?

Но особо примечателен диалог адвоката — уже там она заявила о жалобе в прокуратуру на невывод ее доверителя и просила учитывать это — с судьей. Тот спрашивает, всеобъемлющая ли это проблема или столь негативное отношение проявляется именно к Уварову и к ней?

— Получается что так. Потому что всем подзащитных выводят, остаюсь я одна или двое адвокатов. Говорят, что нет возможности. Когда это происходит однократно, можно говорить о случайности или общей проблеме, когда три раза подряд, а я прихожу достаточно рано, чтобы попасть, это уже говорит о систематической проблеме и о предвзятости. На иной, более мягкой, мере пресечения этой проблемы бы не возникло. Моя работа парализована, мы с подзащитным не можем согласовать позицию по уголовному делу.

Прокурор против приобщения жалобы, судья защитнику отказывает, поскольку эта жалоба не относится к рассматриваемому предмету.

Напоследок защитник Терехова просит исключить из рассматриваемых материалов показания свидетелей-осужденных, так как они заинтересованы в том, чтобы давать показания против ее доверителя. Прокурор Марченко замечает, что заинтересованы они или нет, мы дать оценку в рамках рассматриваемого материала не можем.

Когда всех просят из зала, а потом заводят обратно, на оглашение решения, замечаю, что не ошибся:

помощник судьи действительно поднимает видеокамеру вверх, в потолок, чтобы участник ВКС с другой стороны не видел, кто пришел слушателем, не видел своих родных людей, есть ли вообще там кто-то или о нем забыли.

Потом, когда все рассядутся, помощник судьи настраивает видеокамеру так, чтобы подследственный (Уваров) видел только непосредственных участников процесса. В свою очередь, слушатели не могут видеть Никиту, монитор в этом зале висит над их головами, напротив судьи.

Но, например, на заседании в краевом суде в 2024 году, когда судья Роман Кузнецов отклонял апелляционную жалобу защиты на постановление Канского горсуда о переводе Уварова из малолетки во взрослую колонию, родным, когда судья удалялся в совещательную комнату, позволили подбежать в ту часть зала, где Никита мог бы их увидеть, и они действительно увидели друг друга, помахали руками, но и только. Почти ничего не успели друг другу сказать — судья вернулся.

Теперь — вовсе без подарков судьбы/системы. Теперь по-взрослому.

Советский райсуд

И 8 апреля, когда судья удаляется в совещательную комнату, родным не позволяют переброситься словами. Татьяна, крестная Никиты и его родная тетя, заливается слезами, когда всех слушателей выводят в коридор.

Анна, мать Никиты, говорит, что уже ни на что не надеется. Мария, адвокат, замечает, что все равно надо каждый раз пытаться достучаться до человечности.

— Наше время не про человечность, — это Анна.

— Как объяснить, достучаться, что это искусственно созданные дела, их бы не было, если б ими специально не занимались, — продолжает о своем Мария. — Задача оперов — выявлять реальные замыслы преступлений. Они могут быть в тюрьме, и они бывают. Но нет…

Всех приглашают зайти в зал. Судья зачитывает решение. Снова всех приглашают выйти. Помощник прокурора, проходя мимо, бросает родственникам Никиты:

— До свидания.

— Да не дай бог, — отвечает ей кто-то.

Анна, так долго державшаяся, льет тихо слезы. Впрочем, это все ее простуда. Вирусы.

Никите можно написать:

660075, Красноярск, ул. Республики, 72, СИЗО-1, Уварову Никите Андреевичу, 2005 г.р.

* Признана экстремистской организацией, запрещена в РФ.

** Признан Минюстом «иноагентом».