Поздней осенью 1839 года неподалёку от Ижмы расположился военный отряд с двумя орудиями и небольшая группа жандармов под командованием капитана Пилюскина. Кроме них 200 вооружённых ненцев должны были помешать возможному отступлению ижемцев. Военным было дано задание: арестовать голову и писаря Ижемской волости, а крестьян принудить к строительству Пинего-Мезенской дороги. Это был завершающий этап пятилетнего противостояния крестьян и чиновников. Военные дожидались прибытия ещё одного человека, который должен был поставить точку в затяжном конфликте.

---

«Все разошлись на охоту»

Ижемские крестьяне следили за дорогами давно, они умели и строить их, и ремонтировать, и поддерживать в приличном состоянии. Во времена крепостного права они, как и другие жители Коми края, относились к так называемым государственным крестьянам, обслуживание дорог было их повинностью. Так в 1833 году им приходилось зимой обслуживать 1668, а летом – 2435 вёрст. В этот период Коми край был разделён между Архангельской (северная часть) и Вологодской (южная часть) губерниями.

В 1826 году архангельский губернатор Николай Бухарин (в этом тексте вам не раз встретятся знакомые имена и фамилии) совершил редкое для начальства дело — летний объезд губернии. Дорога ему не понравилась. Обнаружив, что путь из Пинеги в Мезень слишком долог, он решил «проявить усердие»: приказал проложить постоянную трассу, там, где раньше ездили только зимой. Наличие болот в этих местах Бухарина не смущало, делу об обустройстве новой прямой дороги дали ход.

26 августа 1828 года проект строительства дороги был утвержден. К строительству привлекли государственных крестьян, проживавших в Пинежском и Мезенском уездах, через которые эта дорога должна была пройти.

Тогдашний министр финансов Егор Францевич Канкрин выступил с аккуратной критикой решения о строительстве дороги. Работы должны были проходить летом, когда крестьяне заняты работой в полях, охотой, рыбалкой и заготовками на зиму. Отвлечение их на строительство дороги привело бы к упадку хозяйств и к налоговым недоимкам.

Тем не менее, в октябре 1829 года крестьяне приступили к вырубке леса. Несмотря на бодрые поначалу рапорты чиновников, уже к началу 1831 года стало ясно, что работы затягиваются. Пинежский земский суд сообщал, что «крестьяне не имели ни возможности, ни времени заняться ни по домоводству, ни по промыслам, отчего и плата ими податей сопряжена была с немалым для них расстройством». Позже суд сообщал о неурожаях, что крестьян невозможно привлечь к строительству, так как все они «разошлись на охоту», чтобы как-то прокормить свои семьи и уплатить налоги.

Ещё хуже обстояли дела в Мезенском уезде, так как множество крестьян отправилось по личным надобностям в Архангельск, где тогда произошла вспышка холеры. Чтобы не допустить распространения болезни, крестьян поместили в карантин, и они не могли добраться до своего уезда. К работам они приступили только в 1832 году.

Стало ясно, что людей не хватает и нужно их где-то брать.

Крестьяне и свирепый Галл

В феврале 1833 года правление Ижемской волости получило предписание от мезенского земского суда. В нём требовалось направить крестьян на строительство Пинего-Мезенской дороги, а именно на участок длиной в 12 верст и 90 саженей (чуть больше 13 км), который проходил, в основном, по заболоченной местности. Речь шла о строительстве дороги, которая находилась почти в тысяче километров от Ижмы.

23 августа 1834 года ижемские и усть-цилемские крестьяне, которых тоже пытаются привлечь к строительству дороги, отправляют ходатайство в столицу России Санкт-Петербург. В нём они напоминают, что всегда были верны властям и очень бы хотели помочь со строительством дороги, но не получится.

«Непреодолимые причины, не дают к тому ни средств, ни возможностей, — пишут крестьяне. — Причины сии суть следующие: 1-е, чрезвычайная отдалённость, 2-е, непроходимые болота, 3-е, жестокость климата и 4-е, четыре года сряду хлеба неурожаи, угрожающие гибельными последствиями».

В борьбе за Пинего-Мезенскую дорогу крестьянам противостоит Роман Романович Галл. Он не так давно, в 1830 году, был назначен военным губернатором Архангельской губернии и отчаянно хочет произвести преобразования. На момент назначения Галлу уже 69 лет, он произведён в адмиралы, и вся его предыдущая карьера – это военная служба. Губернатор уверен, что вся проблема с дорогой заключается в ленности крестьян и решить её можно только принуждением последних к работе.

30 марта 1835 года, отвечая на запрос министра внутренних дел Дмитрия Николаевича Блудова о ходе работ, Галл отвечает, что они до сих пор не закончены, «единственно потому что крестьяне отдалённых волостей (Ижемской, Устьцилемской и Пустозёрской) вовсе не принимали участия в обрабатывании оной».

Ранее уездная дорожная комиссия нашла требования ижемцев основательными, но стоящая над ней губернская комиссия, возглавляемая гражданским губернатором Ильёй Ивановичем Огарёвым, решает иначе. Ижемцы дают вынужденное согласие продолжить строительство дороги. Приходит лето 1836 года. После окончания полевых работ ижемцы расходятся по промыслам, так и не отправившись делать свой участок в 12 с лишним вёрст. Только в конце августа, под давлением, ижемцы заключают контракт с крестьянами Жердской волости на продолжение работ. Сами они не участвуют в строительстве по уже упомянутой причине – дорога в тысяче километров от них. Однако и платить по контракту ижемцы не собирались, так как подписали обязательства под принуждением.

«Сатрапы, взбешённые упорством крестьян»

В октябре 1836 года ижемцы вновь собираются на сход и составляют новое ходатайство для отправки на самый верх – в Санкт-Петербург. Они снова перечисляют свои претензии, проблемы, с которыми приходится сталкиваться, рассказывают о притеснениях и давлении со стороны начальства. В самом конце года поверенные Анисим Беляев и Семён Терентьев передают его министру внутренних дел, а тот переправляет его новому архангельскому губернатору Иосифу Ивановичу Сулиме. Последний сменил на посту Галла, но оставался верен мнению предшественника в том, что во всём виноваты крестьяне, с них надо просто построже спросить. Его ответ ставит Блудова в сложное положение: министру очень хочется побыстрее закончить со строительством дороги, но он опасается крестьянского бунта.

В 1837 году крестьяне Жердской волости, не получив денег за свою работу, отказываются дальше участвовать в строительстве дороги и обращаются в дорожную комиссия с просьбой отпустить их. В то же время, губернатор Сулима, к слову, также как и Галл, посвятивший жизнь военной службе, убеждает министра Блудова, что ижемские крестьяне вовсе не бедны и не должны уклоняться от обустройства дороги. Раздосадованный министр решает, что губернские власти должны разобраться с проблемой сами. «Судьба их полностью передана в руки губернских сатрапов, взбешённых упорством крестьян и их жалобами», — пишет об этом историк Дмитрий Хонькин.

Ижемцы в ответ отправляют в российскую столицу новых поверенных – Василия Попова и Евстафия Филиппова, которые подают в сенат жалобу на губернских чиновников. Губернатор Сулима обеспокоен. О том, как в те годы процветало взяточничество и превышение властных полномочий на местах, мы знаем не только из произведений Николая Гоголя, но и из многочисленных исторических свидетельств. Сулима исключением не был.

Главный смутьян

В центре крестьянских выступлений стоит крестьянин Дмитрий Балин. Он не ижемец, а уроженец села Шежам (ныне Усть-Вымский район). Именно он инициировал многие крестьянские выступления. Возможно ижемцы сами обратились к нему за помощью. Несмотря на то, что Балин жил далеко, он, вероятно, был широко известен как заступник крестьян. Об этом свидетельствует сохранившаяся в народе легенда.

«Балин был крестьянин. Начальство его не любило за то, что он обличал чиновничьи злоупотребления. Есть пожня под названием «Шыд видз» (щи-пожня). В голодный год местные богачи скупили её у бедняков за чашку щей. По этому делу Балин написал прошение, причём добавил, что чиновникам и богатеям голодные годы нравятся больше манны небесной, ибо манна, если выпадает с неба, то достаётся всем, а в неурожайный год и пожня и поля и труды людей достаются только богатым и чиновниками (чиновники – начальство и богатые люди издавна жили заодно). За такое прошение Балина схватили, посадили в тёмную карету и повезли на шестёрке лошадей (крупных преступников возили на шести лошадях) вниз по реке Вычегде. Балина обвиняли в том, что ему ещё задолго до случая с «Шыд видзем» было воспрещено писать прошения, а он не послушал и опять написал. Повезли сначала в Вологду, потом дальше. Возили больше года. В одном месте, наконец, ему сказали: «Вот тебе, непокорный божий раб Балин, архив. В недельный срок найди первоначальный указ Михаила Фёдоровича, найдёшь – оправдаем, а не найдёшь – не выпустим». Опечалился Балин, сидя в архиве под замком: в архиве книг много, и нужно сидеть в нём годы, а не неделю, чтобы найти здесь что-либо… Пожалел непокорного один из служащих архива: ночью в отверстие он шепнул узнику: «Ищи там, в углу!» Балин был спасён».

Коми легенды и предания

В жандармских записках упоминается, что Балина дважды наказывали кнутом, но он не прекратил вести активную протестную деятельность, а также о том, что от ижемцев требовали выдать бунтаря, но они отказались это сделать.

Значительность этого человека заключалась, видимо, не только в его яркой харизме, умении убеждать и желанию сопротивляться властям, но и в том, что он неплохо знал законы и умел очень грамотно составлять ходатайства, жалобы, запросы и прочие бумаги. В течение всего 1837 года губернские власти предпринимают безуспешные попытки арестовать Дмитрия Балина или хотя бы удалить его из Ижмы, предполагая, что он главный смутьян и причина упорства крестьян.

В начале 1837 года в Ижму присылают 13 военных, якобы за недоимками, но ижемцы отказываются их принять: местное волостное правление объясняет, что для них нет ни квартир, ни продовольствия. В Красноборе крестьяне просто прогоняют военных из села. Местные ссылаются на то, что губернская власть им не указ, а их правительство сидит в Санкт-Петербурге. Очевидно, что уже тогда вхождение Коми края в Архангельскую губернию воспринималось местными жителями как искусственное и несправедливое.

Власти принимают последний способ решить дело миром и посылают в Ижемскую волость священника, который должен призвать крестьян к покорности. Но проповедь только возмущает ижемцев, потребовавших, «чтоб впредь он не делал им подобных увещаний и что они их не любят».

«Живые мы не дадимся!»

В начале 1838 года всё те же поверенные, Попов и Филиппов, подают уже два прошения – в Сенат и в министерство государственных имуществ. А ижемский волостной глава Иов Попов от себя подаёт жалобу на исправника и членов земского суда за незаконные сборы с крестьян в свою пользу в 1835 и 1836 годах. Он подробно описывает злоупотребления чиновников, требуя на них управы. Такие обращения сразу в несколько инстанций делаются в надежде на то, что хотя бы где-то они сработают.

Гражданский губернатор Огарёв в ответ на это распоряжается расставить посты на дорогах, чтобы отслеживать поверенных от крестьян. Но, как известно, всегда можно найти обходные тропы. После того, как поверенные всё-таки подают жалобу в Сенат, Огарёв пишет прошение о переводе в Пермь.

На посту его сменяет статский советник Александр Муравьёв. Сорокалетний чиновник уже успел начать блестящую карьеру, принять участие в тайных обществах, отправиться в ссылку как декабрист и побывать гражданским губернатором Тобольской губернии. Там он разругался с вышестоящим начальством, после чего и был отправлен в Архангельск.

И вот Муравьёв решает, что к ижемцам пора предпринять самые жёсткие меры. В обращение к министру внутренних дел Блудову губернатор расписывает ижемцев в самых чёрных красках, требует 200 человек пехоты и пушку для подавления крестьян. Между чиновниками начинается продолжительная переписка. А к ижемцам посылают исправника с предупреждением о готовящихся мерах.

Красноборский крестьянин Леонтий Филиппов на предупреждения исправника отвечает так: «Какой ты исправник! Ты не держишь нашей стороны. У меня уже приготовлено на тебя прошение. Мы не одного уже такого исправника сменили. Ежели войска придут, то у меня есть 50 копий и много кос. Я сам поведу своё семейство навстречу солдатам, и пока есть у нас руки, живые мы не дадимся!».

Тем временем, губернатор Муравьёв решил собрать отряд из 200 ненцев, подкрепив их группой военных, и отправить покорять крестьян. Он рассчитывал на то, что многолетние трения из-за пастбищ для оленей в Большеземельской тундре могут стать основанием для вооруженного противоборства между ижемцами и ненцами.

А из столицы в губернию отправляются чиновники, чтобы разобраться с тем, что, в конце концов, там происходит. Они проверяют, в том числе, злополучную дорогу и приходят к выводу, что она строится на непроходимых топях и по сути представляет собой «мост на столбах и ряжах». Министр Блудов читает отчёты и всё ещё не может понять в чём причина неповиновения ижемцев – то ли в тяжёлых повинностях, то ли «в склонности зырян к буйству».

Спецпосланник на стороне ижемцев

Проблема видится властям настолько серьёзной, что они посылают в Архангельскую губернию флигель-адьютанта, уполномоченного лично царём Николаем II и не подчиняющимся губернатору Муравьёву. Зовут его Николай Иванович Крузенштерн, и он сын того самого Ивана Фёдоровича, который в начале XIX века возглавил первую российскую кругосветную морскую экспедицию и теперь известен нам как «человек и пароход». 24 ноября 1838 года он прибыл в Ижму, рядом с которой уже расположился отправленный губернатором военный отряд с двумя орудиями.

Через пять дней спецпосланник собирает волостной сход. За переговорами идёт расследование, в ходе которого Крузенштерн принимает сторону ижемцев. В своём докладе он сообщает, что две трети крестьян живут в крайней бедности, и что их претензии справедливы.

Но расследуется не только положение крестьян, но и самоуправство чиновников, в первую очередь, губернатора. Крузенштерн завершает следствие в апреле 1839 года. Он выступает с докладом на заседании кабинета министров, где присутствует и царь, и рассказывает о злоупотреблениях местных и губернских чиновников, а также о тяжёлом положении ижемских крестьян. Крузенштерн объясняет, казалось бы, очевидную вещь: дорога за тысячу километров от ижемских сел и деревень не пригодится крестьянам и будет им только в тягость.

После выступления своих должностей лишается несколько чиновников, а также губернатор Муравьёв. Позже он будет пристроен на другую должность, станет губернатором Нижнего Новгорода, а потом и сенатором.

Комиссия, посланная проверить состояние строящейся Пинего-Мезенской дороги, приходит к выводу, что завершить её невозможно из-за непроходимых топей и из-за того, что место для строительства изначально было выбрано неправильно.

В августе 1841 года ижемцам объявляют, что они освобождены от судебных разбирательств. Но волостной голова, староста и писарь лишаются должностей, а заодно и права быть избранными в дальнейшем.

Что касается Дмитрия Балина, то он был схвачен и арестован ещё в 1838. Он попал в тюрьму на четыре года, а выйдя из неё, возглавил восстание уже усть-куломских крестьян.

«К нему приезжали издалека за советом и помощью обиженные, и Балин помогал словом и писанием, так как он, имея при себе охранную грамоту, уже не боялся местных чиновников. После смерти, гласит предание, гроб ему был сделан не из досок, а был продолблен комель толстого дерева с тем, чтобы труп его дольше не истлел».

Коми легенды и предания

А круглогодичную дорогу до Мезени всё-таки построили. Но произошло это уже в 2008 году.

Автор текста: Елена Соловьёва

При подготовке материала использованы следующие работы:

«Волнения ижемских крестьян 1833-38 гг.», Дмитрий Хонькин

«Коми легенды и предания», составитель Юрий Рочев

В оформлении материала использована картина Энгельса Козлова «Связь времён»