Original Material
Либертарианство от «черного» альбома Metallica до Трампа
8 февраля 2024 года DOXA внесли в реестр «нежелательных организаций».
Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.
Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.
Флаг с гадсденовской змеей Don’t Tread on Me, символом либертарианства, шел в авангарде штурма Капитолия в январе 2021. Тот же флаг украшает обложку «черного» альбома Metallica 1991 года — группы, выступавшей против войны, полицейского насилия и дискриминации. Тридцать с лишним лет разделяют эти два образа, и в этом промежутке умещается история того, как идеология личной свободы стала союзницей авторитаризма. Как правый популизм поглотил либертарианство? Почему это важно для России? И что ждет либертарианцев в будущем? Разбирается журналист Гоша Биргер.
Иллюстратор
Иллюстратор
Витя ЕршовПубликация
8 апреля 2026 г.
Don’t Tread On Me: как распознать либертарианца
Если современного молодого избирателя попросить описать либертарианца, то получится что-то такое: хронически онлайн айтишник, «рассерженный белый мужчина» с аниме-девочкой на юзерпике в X, ориентирующийся в мире блокчейна и ИИ, выступающий за свободу слова и рынка и против «воука» и налогов.
Левые к этому образу добавят еще что-нибудь про любовь к миллиардерам и корпорациям и шутку про возраст согласия; правые представят его как просвещенного центриста и последовательного индивидуалиста, не забывшего о настоящих ценностях классических либералов.
Коалиция либертарианцев с трампистами, AfDНемецкая политическая партия ультраправой идеологии, основанная в 2013 году. и прочими правопопулистами кажется уже чем-то очевидным, а с либертарианским флагом (среди прочих) шли в атаку на американский Капитолий сторонники Трампа в январе 2021 года.
Из такой реальности дезориентирующим выглядит одноименный (он же «черный») альбом «Металлики» 1991 года. Гадсденовская змея на обложке и песня с названием Don’t Tread On Me вроде бы подкрепляют стереотип: там злые белые мужики должны кричать что-то на злом белом мужицком. И без этого не обходится, но дальше стереотип рушится песней Nothing Else Matters, где мужицкость растворяется в искренней эмоциональной хрупкости с призывом быть открытым к иным взглядам и не забывать о солидарности.
Еще сильнее когнитивный диссонанс усиливается, когда узнаешь, что «черный» альбом сама группа считает «неполитическим» на контрасте с предыдущим And Justice for All — антивоенным, против полицейского насилия и коррупции, с заходом в зеленую повестку.
Таким был образ либертарианцев всего тридцать лет назад: венцом американского индивидуализма. За право на ношение оружие, но и за открытые границы. За право каждого жить, как ему хочется, что, разумеется, исключает любую дискриминацию. За свободный рынок, но с равными возможностями для всех.
Сегодня «черный» альбом — лишь смутное воспоминание о тех временах, а образ, воплощенный в русскоязычном пространстве политиком Михаилом Световым, стал привычным, нормализованным. И в целом, если искать причины, почему мы живем сегодня в мире с Трампом, Нетаньяху, Милеем и другими (включая отчасти и Путина), то ползучий захват либертарианства ультраправыми будет среди первых причин.
The Struggle Within: как складывались идеи либертарианства
Современное либертарианство — немного парадоксальная штука, которую сложно поместить на привычном нам политическом компасе. На нем уже есть авторитарно-либертарианская шкала, отвечающая за роль государства в социальном устройстве (от его отсутствия внизу до полного авторитаризма наверху). То есть, кто стремится вниз (и неважно: слева или справа) — тот вроде и либертарианец.
Но для сегодняшних либертарианцев идея личных и социальных свобод стала неотделима от рыночных (то есть, от ценностей свободного рынка). Таким образом, экономически-правую часть компаса они приравняли к социально-либертарианской, окрасив гадсденовским-желтым цветом весь правый нижний квадрат компаса и стремясь в правый нижний угол вплоть до анархо-капитализмаРадикальный вариант либертарианства, в котором государства совсем не существует, а есть только частная собственность, свободный рынок и добровольные договоры между людьми..
Но в этом пока еще не было парадокса: все еще оставалось место для левого и центристского либертарианства. Однако со временем крен вправо начал распространяться и вверх, к авторитаризму.
Корни перемен этого можно найти в США 1930-х годов и «Новом курсе» президента Рузвельта — его плане по борьбе с Великой депрессиейМировой экономический кризис, начавшийся 24 октября 1929 года с биржевого краха в США и продолжавшийся до 1939 года.. Это было первое в истории воплощение в жизнь кейнсианства — идей экономиста Джона Мейнарда Кейнса, основанных на контринтуитивной установке, что в кризис государство должно тратить не меньше, а больше. То есть, сохранить рыночную экономику с помощью расширения функций государства и других «левых» по сути решений: прогрессивный налог, банковские регуляции, социальные службы. В общем, спасти капитализм от самого себя.
«Новый курс» (помимо, очевидно, образования СССР) сдвинул окно экономического дискурса влево, оставив классических либералов и солидарных с ними либертарианцев справа. Что, в целом, логично для идеологии, в первую очередь направленной на невмешательство государства в какие-либо человеческие взаимоотношения, в том числе на рынке. Но начав перетягивать канат обратно, либертарианцы не смогли вовремя остановиться.
Через пару десятков лет экономика США процветала, хотя консенсуса о том, что именно «Новый курс» стал ее спасителем, нет. Ведь в 1940-х была еще Вторая мировая война, а вместе с ней военная мобилизация экономики, военные нужды и накопление производственных мощностей, а потом и послевоенное увеличение потребительского спроса. Это позволило правым говорить, что именно война, а не «Новый курс» стал катализатором роста, а вот все послевоенные кризисы произошли из-за кейнсианских эксцессов: хронического дефицита бюджета и роста госдолгаК 1939 году госдолг США вырос на 85% относительно 1933 года, когда Рузвельт вступил в должность президента. Но к 1945 году он вырос уже почти на 1100%, то есть, в 12 раз (тоже относительно 1933 года). Левые и правые экономисты до сих пор спорят, что больше повлияло на такой резкий рост: война или последствия «Новой сделки»., бюрократии и, конечно, «велферного государства»Пейоратив (то есть, определение с уничижительной окраской) для «социального государства»; при его использовании подразумеваются не школы и больницы, работающие на бюджетные деньги, а существование целых социальных классов, которые «паразитируют» на пособиях и льготах..
Многие американские либертарианцы примкнули к правым либералам и консерваторам в критике слишком левой экономической политики, а кейнсианству противопоставили «австрийскую школу» экономикиНаправление, которое защищает свободный рынок, выступает против вмешательства туда государства и считает, что экономика должна опираться прежде всего на логику и наблюдения, а не на сложную математику. с ее радикальной защитой свободного рынка и скепсисом к математическим методам исследований.
Sad but True: когда правые стали мейнстримом
Впрочем, либертарианским мейнстримом в пострузвельтской Америке правые взгляды еще не являлись. Во многом за счет «ястребиного» подхода правых к внешней политике (который обернулся Корейской войной 1950–1953 годов, Холодной войной и, конечно, Вьетнамом), что противоречило основополагающему для либертарианцев принципу неагрессии.
Когда в 1964 году республиканцы строили кампанию своего кандидата в президенты Барри Голдуотера на бескомпромиссной правой политике, они исторически, с треском проиграли выборы. Несмотря на экономическую программу, которая ограничивала и откатывала «Новую сделку», именно ястребиная внешняя политика (даже с аргументами о защите свободы от коммунизма) оттолкнула от Голдуотера либертарианцев. А многие так вообще потянулись к левым из-за их сопротивления войнам и борьбы за гражданские права против полицейского государства.
Тогда республиканцы поняли, что им нужен новый образ и новая сеть низовой организации. За следующие пару десятков лет вырастет то, что позже назовут фьюжионизм: склейка из евангелического социального консерватизмаСмесь популярного в США евангелического протестантизма с ультраконсервативными взглядами на семью, гендер и мораль, которые выливаются в политику защиты «традиционных ценностей»., жесткого антикоммунизма и экономического либертарианства.
Миллиардеры братья Кох в 1970-х создали частную сеть фондов, мозговых центров и НКО Cato Institute. Разработанный вместе с теоретиком радикального либертарианства Мюрреем Ротбардом (автором термина «анархо-капитализм»), проект становится главным оплотом фьюжионизма. Именно там выходили доклады в пользу дерегуляции, низких налогов и минимального контроля государства — эти идеи стали идеологическим ядром движения, которое в итоге привело в 1980-х к президентству Рейгана.
Но либертарианцы параллельно институционализировались и сами по себе. В 1971 году в США появляется Либертарианская партия. Она официально выступает против войны во Вьетнаме и любых других интервенций, против «войны с наркотиками», за гражданские свободы и так далее. В 1970–1980-х фьюжионизм редко прямо назывался либертарианским, а именно вышеуказанные принципы составляли мейнстрим, которого придерживались не желающие пачкаться большой политикой либертарианцы, — такие, как члены группы «Металлика».
The Unforgiven: культ «чистого» либертарианства
Как это все связано с Россией и с нами? Во-первых, ельцинские экономические реформы во многом были основаны на том неолиберальном наборе идей, который к 1980‑м сформулировали американские и европейские правые экономисты — отчасти и те, что работали в Cato Institute. Во-вторых, политическая эволюция США в XX веке сказывалась на всем мире, и либертарианские движения за пределами Северной Америки во многом ориентировались на американский канон, хоть и с локальными поправками.
И, конечно, слон в комнате: в 1991 году случилось кое-что покрупнее выхода «черного» альбома — крах СССР. Фьюжионизм, который, по сути, воплощал антикоммунистическую коалицию, миссию свою выполнил, а желаемой цели сдвинуть экономическое окно дискурса обратно вправо от кейнсианства фьюжионисты добились, хотя, кажется, сами этого не заметили.
Один из основателей Cato Institute Мюррей Ротбард наоборот, начал отъезжать еще дальше вправо. Он покинул Cato и в 1990-х нашел союзников среди палеоконсерваторов — крыла республиканской партии под предводительством Пата БьюкененаАмериканский ультра-традиционалистский политик и публицист, выступающий за ограниченное федеральное государство, культурный национализм и изоляционистскую внешнюю политику. Считается, что своей речью на Республиканской конвенции в 1992 году Бьюкенен фактически начал современные культурные войны, а Трампа часто называют его учеником или последователем. В 2013 году оценил борьбу президента России Владимира Путина за традиционные ценности и предположил, что Путин может быть «одним из нас», палеоконсерваторов., бывшего консультанта Никсона и Рейгана. С Ротбардом они сформировали стратегию правопопулистской коалиции: жесткий свободный рынок плюс максимально консервативная культурная повестка.
Так возникло палеолибертарианство — гибрид, который сохраняет экономический антиэтатизмСопротивление вмешательству государства в личную, общественную и экономическую жизнь. В предельном варианте — требование полного отказа от государства., но эмоционально и политически все сильнее срастается с теми самыми правыми популистами, которым либертарианцы еще поколение назад активно противостояли — взять хотя бы антимиграционную политику Бьюкенена и его предложения по экономическому протекционизму, напоминающие о сегодняшней тарифной войне Трампа.
В нулевые эстафету палеолибертарианства у Ротбарда перехватывает конгрессмен Рон Пол. Вокруг его кампаний формируется новый культ «чистого» правого либертарианства: к австрийской школе и «традиционным ценностям» добавляются недоверие к центробанкам и конспирология о «космополитических элитах» (в сегодняшнем крайне правом поле это эволюционировало в тезис о служащих либеральным элитам «мейнстримных медиа» и социальных науках).
Through the Never: где находятся российские либертарианцы?
Примерно тогда же, в 1990-е, начинает оформляться и российское либертарианство, которое в публичном поле сегодня во многом ассоциируется с политиком Михаилом Световым. Светов идентифицировал (и, видимо, продолжает идентифицировать) себя как анархо-капиталиста и «вынужденного минархиста» (то есть, допускающего существование государства в роли сторожа системы), но именно момент популярности Рона Пола становится для российского политика точкой входа в либертарианство — неудивительно, что и дальше его развитие шло параллельно с американским палео-крылом.
Критическим для их общего развития становится «геймергейт»Серия ожесточенных онлайн-конфликтов 2014 года вокруг сексизма в видеоиграх, роли женщин в игровой индустрии и политкорректности. Под лозунгом борьбы за «этику в видеоигровой журналистике» участники кампании травили инди-разработчицу Зои Куинн и блогершу Аниту Саркисян, а также других женщин, связанных с игровой индустрией. «Геймергейт» стал важным эпизодом современных культурных войн и прототипом их онлайн-воспроизводства. Позже правый стратег Стив Бэннон признавался, что видел в «геймергейте» ресурс для мобилизации вокруг кампании Трампа 2016 года. 2014 года, когда культурные войны окончательно стали частью правопопулистского дискурса: разговоры о налогах и государственных регуляциях слились с моральной паникой по поводу «воинов социальной справедливости», феминисток и «культуры отмены».
Тем временем внутри Либертарианской партии США набрал обороты кокус Мизеса — фракция, которая оказалось еще радикальнее ронполовского крыла. Хоть и названа она в честь Людвига фон МизесаЭкономист австрийской школы, в книгах «Либерализм» и «Человеческая деятельность» сформулировал версию рыночного либерализма, которая в будущем стала одной из ключевых опор либертарианства., в реальности мизесцы мало наследуют его идеям и в культурном плане усиляют палеоконсервативные установки Бьюкенена-Ротбарда, а в социально-политическом плане больше тяготеют к крайне-правым.
В 2022 году мизесцы устраивают успешный «рейдерский захват» партии: берут под контроль национальный комитет и фактически превращают Либертарианскую партиюТут стоит уточнить, что Либертарианская партия хоть и является третьей по размеру партией страны, в реальности имеет совсем небольшое значение для политики США. В 2016 году либертарианский кандидат получил рекордное количество голосов — 3.3% (почти 4,5 миллиона), но с подъемом кокуса Мизеса либертарианские голоса стали идти в пользу республиканцев, а в 2024 году ЛП вовсе не стала выставлять своего кандидата. При этом Либертарианская партия и ее представители важны для культурного образа либертарианцев и их имиджа. США в инструмент своего палео‑проекта. Медиа Светова встречает это с восторгом, как победу «настоящих» либертарианцев над «либералами». Сам политик еще в 2020-м пытался провернуть аналогичный захват Либертарианской партии России, в результате чего она раскололась на более‑менее фьюжионистскую фракцию и крайне правую, «световскую».
К началу 2020‑х либертарианство в массовом сознании почти окончательно сливается с ультраправой политикой: Трамп, Милей, Болсонару — все они активно пользуются той же риторикой, что и представители Мизеса (аргументы против глобализма и «воукизма»). Светов идет по тому же пути, а частично даже обгоняет мизовцев: если они хотя бы на словах продолжают поддерживать принцип не-агрессии, то Светов подменяет его собственной идеей внутрикоалиционного «договора о неагрессии», который не распространяется вне коалиции. То есть, фактически снимает табу на насилие против политических и культурных противников.
На этом фоне почти ни для кого не выглядит сюрпризом, что институт Рона Пола и мизесцы занимают в 2022–2023 годах позицию, благожелательную к России в войне против Украины. Точнее, ни для кого, кроме Светова, показательно разочаровавшегося в Роне Поле и кокусе Мизеса, хотя во всем остальном он остается с ними на схожих позициях.
The God That Failed: почему многие либертарианцы разочаровались в правых?
К 2026 году многие американские либертарианцы, продолжавшие до этого пассивно праветь (в том числе голосуя за Трампа), трезвеют. Тарифные войны президента и пошлины шли против базового либертарианского принципа свободной торговли. Цирк с DOGE, ведомством, которое под лозунгами сокращения государства занималось расправой с политическими противниками и концентрацией власти, напомнил либертарианцам, что правые популисты совершенно не обязательно следуют своим же обещаниям. На фоне рейдов и депортаций ICE, нарушающих в том числе права и граждан США, стало особенно заметно, к чему привел отказ от либертарианского идеала открытых границ.
Даже старые право‑либертарианские фьюжионисты из Cato последние несколько лет жалуются, что союз с националистами дискредитирует либертарианство. В Пенсильвании часть либертарианцев вышла из Либертарианской партии США и создала свою, прямо заявив, что не хотят иметь ничего общего с расистскими и ультраправыми заскоками мизесцев. В других штатах назревают или уже исполнились похожие сценарии.
Возможно, вы видели завирусившийся ролик, высмеивающийВедущий шоу вроде «Своей игры» просит участника сказать, является ли что-то войной. Участник правильно отвечает только про Вторую мировую, остальные — Вьетнам, Корея, Ирак, Венесуэла, Иран, — ведущий называет не войнами, а разного рода «спецоперациями». то, как администрация Трампа не называет операции в Венесуэле и Иране «войной» — совсем как путинская Россия со своей «спецоперацией». Казалось бы, это прямо типичный «левацкий» юмор, но на самом деле авторы видео — либертарианский журнал Reason, давно выступающий против политики Трампа. Параллельно с ним набирают популярность проекты вроде Fakertarians — небольшие, но настойчивые медиа, которые методично разоблачают тех, кто прикрывает расизм, конспирологию и авторитаризм словом «либертарианство».
My Friend of Misery: «русский человек стихийный либертарианец»
По сути, либертарианцы в США — это не столько партия, сколько тонкий, но чувствительный слой «свингующих» между демократами и республиканцами избирателей: люди с антиэтатистскими инстинктами, голосующие в зависимости от того, кто в данный момент меньше похож на авторитарного лидера. Сейчас, когда либертарианцы начали мигрировать из собственной партии после захвата ее мизесцами, логично ожидать, что на ближайших президентских выборах они либо будут голосовать против Трампа, либо воздержатся от голосования. А если республиканцы провалятся в 2028‑м, процесс развода либертарианства с правым популизмом пойдет быстрее. А что в России?
Если реалистично смотреть на постпутинское будущее, то по крайней мере экономически оно почти наверняка будет содержать мощную неолиберально‑либертарианскую компоненту: тот же набор идей о приватизации, минимальном государстве и «самоорганизующемся обществе», который уже приходил в Россию в 1990‑х. Именно это скорее всего подразумевают многие российские публицисты, когда говорят о неизбежной либерализации в России после Путина — ведь им не знаком никакой другой подвид либерализма.
«Русский человек стихийный либертарианец, но не знает об этом и никогда себя таковым не назовет», — сказала когда-то политологиня Екатерина Шульман и позже повторила мысль о перспективности идей либертарианства в России: «Люди испытывают отвращение к государственному вмешательству, которое не приносит им ничего хорошего, а только отнимает у них деньги и возможности».
Поколение, чья молодость пришлась на конец 1990-х — начало 2000-х, скорее всего, будет солидарно с такими идеями, ведь все лучшее, что пришлось на те времена — от культуры до развития интернета, IT-сектора и «лучшего в мире банкинга» — тоже появилось или в стороне от государства, или благодаря минимальным регуляциям с его стороны.
Социологические исследования молодежи также фиксируют запрос на личные свободы, уважение к частной собственности и недоверие к государственным институтам — идеальный материал, чтобы в постпутинский момент снова продавать идеи минимального государства или даже «рынка вместо государства».
Насколько мрачным будет такое будущее — зависит от культурного образа либертарианства к тому моменту. Если доминировать продолжит световская версия, палеолибертарианство с правопопулистской риторикой, то российский либертарианский момент быстро породит нового Милея или Трампа, если не нового Путина: жесткий правый курс с дерегуляцией и понижением налогов для своих, плюс авторитарная политика, антигуманизм и национализм. О таком сценарии еще в 2020 году писал историк Кирилл Кобрин, соотнося точки соприкосновения российской либеральной элиты и палеоконсерваторов.
Но есть и другой сценарий: тот, в котором либертарианцы успевают отвоевать свой бренд у националистов и конспирологов. Не отрекаясь от капитализма, но допуская его кейнсианскую вариацию, они могут найти много других союзников, которым важны гражданские права, антимилитаризм и гуманизм. Так у России может появиться шанс все-таки иметь систему, в которой будут представительства у социал‑демократов, левых, зеленых — вместо очередной поездки по кругу от правых к крайне правым.
Nothing Else Matters: что ждет либертарианцев?
В 2021 году «Металлика» выпустила сборник каверов в честь очередного юбилея «черного» альбома. Вместе с группами, которым симпатизируют белые мужчины средних лет, песни с «черного» альбома исполняют мексиканский электронщик и активный противник Трампа Mexican Institute of Sound, поддерживающий движение Black Lives Matter саксофонист Камаси Вашингтон и другие артисты разных убеждений.
Массовой отмены «Металлики» с правой стороны за такое откровенное следование принципам инклюзивности не случилось. А недавно музыканты открыто поспорили с администрацией Трампа, попросив не использовать свои песни в провоенных роликах. Пример одной из самых коммерчески успешных групп в мире говорит: как бы палеоконсерваторы не старались, в культуре все еще более популярна та версия либертарианства, которая не терпит расизма и пресмыкания перед авторитарными лидерами. Рынок порешал.
Если вам понравился этот текст, вы можете поддержать нас!
Палео-воины любят говорить, что гуманистическая повестка (та, которую они называют «воук») — это лоббирование крикливых меньшинств, но при всей мощи администрации Трампа у антивоук-коалиции так и не появилось своего артиста хотя бы уровня Шамана. Вероятно, потому что такие борцы за «ценности западной цивилизации» — и есть крикливое меньшинство. И настоящим либертарианцам пора бы перестать их слушать и начать говорить.
Что при этом делать левым, особенно русскоязычным, пока неясно. Идея коалиции с левоцентристскими или хотя бы просто центристскими либертарианцами за гражданские свободы и против войны выглядит на бумаге хорошо, но в реальности таких людей пока не особо видно. Поэтому думать о какой-то коалиции можно будет, только когда либертарианцы сами выкопают себя из той ямы, в которую их зарыли самозванцы. Отвоевать либертарианство у право-популистов — это их задача. А больше ничего и не важно.