Российское общество и война: стратегия коллективного избегания и иллюзия нормальности

Политическую стабильность воюющей России, способность российского общества сохранять невозмутимость перед лицом растущих материальных и человеческих потерь обычно объясняют провоенными убеждениями российского «большинства» и факторами «вертикального» воздействия — сочетанием пропаганды и репрессий. А повышенную лояльность, демонстрируемую в опросах, — эффектом «сплочения под флагом».

Однако с самого начала полномасштабного вторжения в Украину общественная атмосфера в России была крайне далека от того всплеска политического энтузиазма, который произвела в 2014 году аннексия Крыма. Лишь четверть респондентов недавнего опроса выражают отчетливые позитивные эмоции в отношении текущего политического момента и твердую поддержку режима, в то время как у двух третей его декларативная поддержка остается эмоционально неокрашенной.

Россия военного времени характеризуется коллективно поддерживаемым равновесием, в рамках которого граждане одновременно приспосабливаются к войне, дистанцируются от ее наиболее разрушительных последствий и воспроизводят условия, позволяющие ей продолжаться.

Объяснение этого равновесия требует более пристального внимания к горизонтальным социальным отношениям, посредством которых граждане управляют неопределенностью, эмоциями и практиками совместного существования. Ключевой его инструмент — стремление к социальной «синхронизации», то есть потребность находить консенсус с воображаемым большинством, за которой стоит не поверхностный конформизм, а глубинная установка на сохранение социального порядка и предотвращение общественных расколов.

Вытеснение войны из повседневной эмоциональной рутины перестает быть индивидуальным психологическим защитным механизмом и превращается в коллективно поддерживаемую социальную практику, ограждающую обычность повседневной жизни от экстраординарной реальности, в которой в действительности живут россияне.

Это состояние коллективного избегания, впрочем, не является чем-то непреложным и неизменным. Равновесие российского общественного мнения напоминает не мобилизованный авторитарный консенсус, как в случае аннексии Крыма, а коллективно воспроизводимое состояние отложенной дестабилизации. Этот баланс может оказаться уязвим к потрясениям, способным нарушить социальные рутины или сместить ожидания относительно доминирующего общественного мнения.

Если россияне начнут ощущать, что мнения вокруг них меняются или что последствия инакомыслия смягчаются, наблюдаемый консенсус бесконфликтности может рассеяться, а общее мнение — сплотиться вокруг другого набора разделяемых большинством убеждений.

Загадка невозмутимости

Как и почему россияне примирились с войной? Политическую стабильность воюющей России, ее способность сохранять устойчивое общественное спокойствие перед лицом растущих материальных и человеческих потерь чаще всего объясняют факторами «вертикального» воздействия. Предполагается, что многие россияне усвоили имперскую идеологию, шовинизм и чувство цивилизационной исключительности, которые позволяют оправдывать войну или даже обосновывать ее необходимость. Предполагается также, что повсеместная пропаганда поддерживает воинственный дух в тех, для кого такая идеология недостаточно убедительна, а на периферии этого общественного согласия порядок наводится с помощью все более жестоких репрессий.

Разумеется, все перечисленное — идеология исключительности, пропаганда и репрессии — вполне реальные факторы сегодняшней российской политической жизни. Тем не менее их явно недостаточно, чтобы объяснить, почему российское общественное мнение — в той мере, в которой его вообще можно измерять и наблюдать, — оказалось столь удивительно невозмутимым перед лицом разрушения украинских городов, в которых у россиян живут друзья и родственники, возвращения сотен тысяч этих друзей и родственников в цинковых гробах, перед лицом переноса войны на российскую территорию, санкций, мятежа и прочих проявлений ненормальности и дискомфорта. Сохранение такой степени невозмутимости требует усилий, природа которых нуждается в объяснении, если мы хотим понять в том числе — как и когда россияне могут в конечном счете утратить желание эти усилия прикладывать.

Необычное российское «ралли»

Российское общество уже переживало состояние «сплочения под знаменем» (rally around the flag) — к немалой выгоде Владимира Путина. В 2014 году, после аннексии Крыма и вторжения на Донбасс, его рейтинги резко выросли. И этот всплеск питался не только благодарностью за территориальное приобретение. Как показало наше исследование того времени, рост общественного внимания к новостям подпитывал интенсивность разговоров о них среди друзей и близких, что, в свою очередь, породило волну позитивных эмоций (→ Green, Robertson: Affect and Autocracy). Люди не просто поддерживали Путина — они испытывали к нему любовь и признательность, а вместе с ними — острое чувство гордости за Россию в целом и повышенный оптимизм. Россияне оказались захвачены волной подлинного политического энтузиазма — того, что Кирилл Рогов назвал «крымским синдромом» (→ Rogov: Crimean syndrome). Кремлю не нужно было конструировать момент «Крым наш» — ему оставалось лишь его капитализировать.

Ничего похожего сейчас не наблюдается — и не наблюдалось с начала полномасштабного вторжения в Украину в феврале 2022 года. Напротив, Россия военного времени характеризуется коллективно поддерживаемым равновесием, в рамках которого граждане одновременно приспосабливаются к войне, дистанцируются от ее наиболее разрушительных последствий и воспроизводят условия, позволяющие ей продолжаться. Война политически повсеместна, но социально вытеснена на второй план: она достаточно всеобъемлюща, чтобы формировать повседневную жизнь, и вместе с тем ее последствия достаточно ограничены в материальном и эмоциональном отношении, чтобы спровоцировать перелом настроений и широкий раскол в обществе.

Объяснение этого равновесия требует выхода за рамки представлений об авторитарном контроле как исключительно вертикальном механизме и более пристального внимания к горизонтальным социальным отношениям, посредством которых граждане управляют неопределенностью, эмоциями и практиками совместного существования.

Было бы неверно утверждать, что россияне просто эмоционально отстранились от политики. Данные опроса, недавно проведенного в России авторами этой статьи (июль 2025 года, онлайн-опрос (CAWI) на квотной выборке, N = 2000), показывают, что чуть более четверти респондентов испытывают сильные позитивные эмоции в отношении текущей политической ситуации, в том числе — гордость и доверие к российской власти. Они также демонстрируют высокий уровень поддержки Путина, его политики и стиля управления, а также патерналистскую привязанность к государству как поставщику материальных благ. В то же время значительно меньшая группа — около 5% — испытывает резко негативные эмоции в отношении Кремля и его политики, вплоть до «злости» и «презрения». Эти граждане, что неудивительно, поддерживают Путина крайне слабо, не склонны оправдывать его политику и не привержены патерналистским установкам.

Однако наибольший интерес представляют примерно две трети респондентов, располагающиеся между ними. Не проявляя сколько-нибудь значимой эмоциональной привязанности к режиму, они тем не менее поддерживают Кремль и его политику. Вопрос — почему?

Ответ точно не в том, что эти менее эмоциональные респонденты довольны положением дел в России. Менее четверти из них оптимистичны в отношении экономического будущего страны, и лишь 18% положительно оценивают собственные финансовые перспективы. Лишь чуть больше половины заявили, что довольны состоянием демократии в России, — в сравнении с 77% в группе респондентов с позитивными эмоциями, — и менее половины выразили удовлетворение тем, как Кремль ведет войну в Украине, в сравнении с 71% удовлетворенных в группе испытывающих «позитивные эмоции». При этом доминирующий кластер «неэмоциональных» респондентов характеризуется также несколько худшим материальным положением, чем группа с позитивными эмоциями: 8% сообщили о трудностях с оплатой счетов и 11% — с покупкой лекарств, в сравнении с 5%, сталкивающихся с такими проблемами в группе позитивно настроенных.

Таблица 1. Политические и экономические установки различных групп респондентов по шкале эмоционального состояния, % от числа опрошенных

Механизмы социальной синхронизации

Разумеется, мы не можем знать, каковы реальные эмоции людей. Известно лишь то, что респонденты сами о себе сообщают. В этом отношении социологический опрос похож на обычные жизненные ситуации, в которых люди совершают выбор относительно того, как перевести свои внутренние эмоции в реакции, видимые сторонним наблюдателям. Причем подлинность эмоции является здесь не единственным критерием выбора. Другой критерий определяется стремлением к тому, чтобы демонстрируемые окружающим эмоции не усложнили им жизнь, не вызвали дискомфорта или конфликта.

Особенности этого процесса — принятия решения о том, как регулировать внутренний дискомфорт, связанный с политикой, экономикой и войной в пространстве разнообразных социальных коммуникаций, — по нашему мнению, и дают ключ к пониманию того, почему люди в России, недовольные результатами действий режима, тем не менее поддерживают его.

Более детальный анализ наших опросных данных указывает на следующую картину. Хотя «неэмоциональное» ядро респондентов имеет политические взгляды, далекие от позитивных, и несколько реже склонно поддерживать самого Путина или считать, что большинство россиян разделяет их политические взгляды, они столь же охотно, как и респонденты с позитивным эмоциональным фоном, оправдывают удержание режимом власти (не стремятся к его смене), толерантны к его репрессивным практикам и даже к коррупции. Мы называем это «системным оправданием», то есть склонностью принимать неблагоприятную политическую реальность не только как неизбежную, но и как одобряемую. Принципиально важно здесь, что они разделяют схожие взгляды на значимость того, что мы называем «синхронизацией» — установкой на то, чтобы находить консенсус с «воображаемым большинством». Мы полагаем, что именно стремление к такой синхронизации удерживает потенциально недовольных россиян от перехода к выражению негативных эмоциональных реакций по поводу происходящего или явного несогласия с режимом и его политиками.

Таблица 2. Публичные эмоции и социальные установки

«Синхронизацию» не следует понимать как конформизм, послушание или пассивное подчинение. Скорее, лежащие в основе этого механизма установки, фиксируемые опросом, отражают более широкую ориентацию на предотвращение социального разрыва с окружающими, которая определяет их стремление не выделяться из общей массы, нежелание выходить за рамки коллективно признанных норм, принятие общепризнанных структур авторитета и потребность сохранять формы сосуществования, воспринимаемые как упорядоченные и нравственно понятные. Эти установки коренятся не просто в политических убеждениях, но в более глубоких навыках социализации в коллективной среде в условиях высокой неопределенности.

Это различие существенно, поскольку оно меняет понимание наблюдаемого в российском обществе феномена «военного комплаенса» — лояльности войне и ведущему ее режиму. Распространенная интерпретация авторитарной деполитизации предполагает, что граждане «уходят в себя» — становятся эмоционально отстраненными, политически апатичными и социально атомизированными. Однако российское общество военного времени переживает нечто иное — коллективно поддерживаемый режим эмоциональной и социальной автомодерации. Доминирующая «средняя» когорта выборки эмоционально не пассивна: ее представители активно занимаются регулированием своих эмоций, позволяющим сдерживать разрушительные последствия их собственного участия в рутинных социальных практиках военного времени. Политические эмоции сохраняются, но их социальные последствия минимизируются через паттерны приспособления, синхронизации и рутинных взаимодействий, которые сохраняют подчеркнутую «обычность» повседневности в экстраординарных условиях.

Навыки социальной синхронизации играют ключевую роль в этом процессе. В условиях затяжной войны конформность функционирует не столько как послушание, сколько как механизм социальной координации. В ситуации неопределенности индивиды в значительной мере опираются на социально считываемые сигналы относительно приемлемых норм поведения, эмоциональных проявлений и политических позиций. Императивы «не выделяться», сохранять коллективную нормальность, избегать социально разрушительной дифференциации сами по себе становятся стабилизирующими инструментами. Гражданам нет нужды с энтузиазмом одобрять войну, чтобы воспроизводить социальные договоренности, позволяющие ей продолжаться. Достаточно лишь продолжать участвовать в формах коллективной координации, отдающих приоритет предсказуемости, сосуществованию и управляемой социальной связанности — в противовес расколу и конфронтации.

Это помогает объяснить одну из наиболее поразительных черт современного российского общественного мнения: сосуществование видимого напряжения с устойчивым политическим приспособлением. Многие россияне, по всей видимости, ни вполне убеждены в справедливости войны, ни вполне изолированы от ее последствий. В результате у них могут возникать тревожащие вопросы о том, перевешивают ли выгоды войны, какими бы они ни были, ее издержки. Позволить этим вопросам породить когнитивный диссонанс внутри собственного сознания — это одно. Позволить им породить социальный диссонанс, угрожающий разрушить отношения доверия и солидарности, на которые многие россияне опираются ради душевного комфорта и безопасности, — совсем другое. Коллективное избегание становится социально рациональным решением.

Россияне, стремящиеся избежать социального диссонанса, по всей видимости, прибегают к тому, что Джереми Моррис назвал «защитной консолидацией», — сохранению работоспособных форм социального порядка через уклонение от форм поведения, дискуссий и обязательств, способных произвести дестабилизирующие последствия для них самих или их окружения (→ Morris: Russians in Wartime and Defensive Consolidation). Война нормализуется не потому, что она повсеместно принята, но потому, что обычная социальная жизнь все в большей мере зависит от поддержания общих рутин, способных с ней сосуществовать.

Более широкий вывод состоит в том, что авторитарная стабильность в военное время может в меньшей степени зависеть от устранения эмоционального напряжения, чем от регулирования его социальных проявлений. Гражданам нет необходимости ампутировать свои политические эмоции, чтобы политический порядок устоял. Более того, российский случай свидетельствует о том, что эмоциональная вовлеченность и политическая стабильность могут сосуществовать именно потому, что возникают социальные практики, препятствующие кристаллизации эмоционального напряжения и его трансформации в социальный раскол. Стабильность поддерживается здесь не через эмоциональную амбивалентность, а через неустанное социальное модерирование эмоционально разрушительного потенциала окружающей реальности

Это помогает объяснить и своеобразие публичной сферы в России военного времени. Война одновременно везде и нигде: она повсеместна институционально и символически, но при этом вытесняется из непосредственного повседневного опыта. Граждане непрерывно сталкиваются с войной, но преимущественно через рутинизированные, опосредованные или социально регулируемые формы, ограничивающие ее влияние на повседневную жизнь. Разговоры о войне остаются поверхностными: достаточно демонстрируемой лояльности, чтобы последующие вопросы об издержках и выгодах не задавались, а уклонение от этих вопросов позволяет сохранить видимость коллективной поддержки войны. Избегание таким образом перестает быть индивидуальным психологическим защитным механизмом и превращается в коллективно поддерживаемую социальную практику, ограждающую обычность повседневной жизни от необычности той реальности, в которой в действительности живут россияне.

Что впереди: отложенная дестабилизация?

Подобные равновесия устойчивы именно потому, что являются социально распределенными. Они не опираются на всеобщую убежденность, единодушную поддержку или страх тотальных репрессий, но требуют лишь, чтобы достаточно людей в большей степени ценили преемственность и предсказуемость, чем конфронтацию и разрыв. В этом смысле равновесие российского общественного мнения военного времени напоминает не мобилизованный авторитарный консенсус, как в случае аннексии Крыма, а коллективно воспроизводимое состояние отложенной дестабилизации.

Характерное для российского общества состояние «избегания», однако, не означает неизменности. Этот баланс может оказаться уязвим к потрясениям, способным нарушить социальные рутины или сместить ожидания относительно доминирующего общественного мнения. Если россияне начнут ощущать, что мнения вокруг них меняются или что последствия инакомыслия смягчаются, наблюдаемый сегодня консенсус может быстро рассеяться, а общее мнение — сплотиться вокруг другого набора разделяемых большинством убеждений. Более того, по мере того как с конца 2025 года восприятие россиянами положения дел в стране неуклонно ухудшается (→ Re: Russia: Насколько сдулся бабл сверхподдержки), возможно, что отчасти это уже происходит.

Что бы ни случилось дальше, основной вывод нашего анализа состоит в том, что на данном этапе лояльность российского общественного мнения, которая до сих пор позволяет Кремлю вести войну в Украине, зависит не столько от репрессивного потенциала или пропагандистского мастерства режима, сколько от тех социальных и психологических усилий, которые рядовые россияне прикладывают к тому, чтобы держать войну на расстоянии.