Original Material
Карельская журналистка Наталья Ермолина: «Мы против царя. Это у нас в крови, и мы не можем остановиться»
Как быть собой, когда внутри тебя уживаются память о вепсских предках, любовь к украинским песням, старообрядческая основательность, карельская тяга к свободе и стремление изучить молдавский язык? Мы поговорили с журналисткой, активисткой и арт-менеджеркой Натальей Еромолиной о множественных идентичностях и финно-угорских корнях, о том, почему Север многие годы оставался территорией свободы, о том, как и почему исчезал карельский язык, а также о том, почему эпос «Калевала», материалы для которого были собраны в Карелии, теперь знают как финский.
Это первая часть интервью с Натальей, вторую мы выложим через несколько дней.
Внимание! В тексте встречаются матерные слова и выражения. Если для вас это неприемлемо, не читайте этот текст.
— Давай поговорим о множественных идентичностях. Вот ты из Карелии, но при этом ты не карелка. Кем ты себя ощущаешь, как тебя описать? Может быть, в каких-то случаях доминирует одна идентичность, а в других – другая?
— Активистка, феминистка, журналистка, уголовница в бегах, спортсменка. Кто ещё? Просто распиздяйка, можешь выбирать то, что больше нравится.
— Мне нравится всё, но мы с тобой обе из финно-угорских регионов, так что с этого и начнём.
— Финно-угорские корни во мне есть и ощущаются, – это кровь моей бабушки вепсской. Карелов у меня в роду нет, зато есть вепсы, 25 процентов. Но я не перехватила, к сожалению, язык от бабушки. Кроме, разве что, нескольких частушек, вроде «по горам, по долам ходила, всю мандушку ободрала, пришла домой усталая». Что-то такое бабушка мне пела, и теперь я думаю: «Ну вот, Наташа, ты не могла что-то большее взять от бабушки?» Бабушка – человек простой, университетов не кончала. Когда я предпринимала попытки учить язык, она учила меня, как могла: «Lähkam mecha senihe, babukoihe marjoihe!». В итоге, мои знания о вепсах – это «Давай пойдем за грибами» и «Давай пойдем за ягодами». В принципе, в вепсском лесу я бы выжила.
Есть же такой вепсский сценарий: когда мобилизация начинается, все парни уходят в лес. Это потом называли «тихим сопротивлением». Вепсы – люди очень хитрые, и есть много всяких анекдотов, как Китай напал на вепсскую волость, и вепсы считают, где теперь всех китайцев хоронить. В общем, такой тихий, скромный, сопротивляющийся, свободный народ, среди которого, кстати, был распространён матриархат. У меня бабушка была очень властная, и, несмотря на сложную судьбу, очень крепкая, её все зятья боялись. Поэтому я очень эту идентичность в себе уважаю.
Поскольку я выросла в русскоязычной среде, то я себя как русская идентифицирую. Но я росла отчасти в Украине, училась в украинской школе, знаю язык, поэтому у меня очень много украинской идентичности. Несмотря на то, что у меня плохой слух, я не умею петь, украинская песня меня взрывает изнутри на раз-два, потому что я вспоминаю все эти свадьбы украинские, где раскидывались деньги, дарились подарки. Это как в фильме Эмира Кустурицы «Чёрная кошка, белый кот», где на свадьбе люди с подарками в очередь встают, и потом вместе рассматривают, какая семья что подарила.
Во мне это всё живёт, у меня есть эта украинская тяга к сельскому содружеству, когда все собираются вместе, поют. Может, поэтому я потом комьюнити-билдингом занялась, потому что помню это с детства.
Есть у меня и немного молдавской моей идентичности, такая вот Санта-Барбара-Наталья. Я не знаю языка, но я родилась в Молдове, в городе Бендеры, это Приднестровье, тогда это был Советский Союз, Молдавская ССР. В 11 месяцев меня оттуда увезли. Но у меня всю жизнь хранилось свидетельство о рождении, оно и сейчас у меня есть, на котором написано «Адеверинцэ де наштере». Понимаешь, у меня вот эта фраза всё время внутри сидела, и я её как какой-то кристалл такой хранила. Сейчас у меня кончается российский паспорт, я в бегах, и мне не дают продлевать документ, не дают новый паспорт в посольстве, говорят: «Вы в розыске, мы вам не дадим паспорт». Скоро я стану нелегалом. Ну я и написала в Молдову. А они мне: «Наташа, приезжайте, вы имеете право на молдавское гражданство».
То есть сейчас, спустя много лет, у меня этот кристалл срабатывает! Я в свои 54 года стала учить румынский язык, чтобы сдать экзамен. С нуля, со своими просранными, проеденными активизмом и путинизмом мозгами. И с тех пор, как я стала учить язык, у меня просыпается еще и вот эта молдавская идентичность. И это так странно, что как бы не только по крови, а по какой-то маленькой пасхалочке, заложенной в детстве, во мне просыпается еще и молдаванка.
— Мне, как для человеку, угоревшему по фольклору, это напоминает историю, когда добрая фея кладёт новорожденному в люльку волшебный предмет. А потом ребёнок вырастает, и наступает момент, когда чудесная вещь может ему пригодиться. Но давай откатим немного назад. Ты сейчас в Черногории. Как ты там оказалась?
— От царя гороха начинать не буду. В сентябре 2022 года в России объявили мобилизацию. А у меня ребёночек, взращённый в тяжёлые 90-е. Я была студенткой, когда родила его в жуткой бедности. И тут Путин предлагает послать его воевать с Украиной, с родным народом, с друзьями моего детства. Я сказала: «Хуй тебе, дорогой Владимир Владимирович!». Сначала сын уехал в Черногорию, а потом и я за ним.
Когда уезжала, мне уже была готова статья за дискредитацию армии, первое моё судебное дело, и потом понеслось: после отъезда были протоколы бесчисленные, я перестала их считать. Первый штраф я оплатила, потому что думала, что это как-то может улучшить мою жизнь.
Потом оказалось, что чем больше платишь, тем больше они тебе добавляют. И я подумала: мне надо остановиться, потому что они не остановятся никогда, и в эту игру я не играю, пусть играют в неё сами.
Начали они меня за что-то привлекать, а меня нет, как говорится, «в моё отсутствие можете меня даже бить». Я уехала в Черногорию в ноябре 2022 года, а в апреле 2023-го меня признали иноагентом «за публичную поддержку Украины». Это их формулировки.
В тот же день меня автоматически исключили из Союза журналистов России, и автоматически закрыли моё арт-пространство, которое продолжало работать, потому что в Петрозаводске осталась команда. Я хотела закрыть своё НКО, но не успела, я понимала, что надо бежать, иначе меня могут арестовать. Мне уже начали стучать в дверь, стали эти «скребуны» по утрам скрестись и вручать мне повестки в суд. Я тогда реально боялась, что меня в самолет не посадят и прямо в тюрьму увезут.
— Как думаешь, что было не формальной, а истинной причиной, по которой тебя признали иноагентом?
— В Карелии, несмотря на маленькость региона, восемь иностранных агентов. Это журналисты и один юрист – правозащитник Макс Оленичев. Одна юристка, которая ходила в суды, увидела определение, за что меня признали. Они же никогда не пишут формулировку, просто признают иноагентом и всё. Оказалось, что меня признали «за поддержку Украины». Ну, Украину я всегда поддерживала, с 2014 года, когда уже Крым отжали. У меня было много постов и просто каких-то весёлых заметок про Украину, потому что я часто туда ездила, у меня там и друзья, и родня. Потом это всё превратилось в политическое высказывание. Естественно, я была как бельмо на глазу. И поэтому нас всех, журналистов, одного за другим, признавали иноагентами, за наши тексты, за наше высказывание, за нашу позицию.
Наверное, ещё учли, что я пишу в Facebook. Петрозаводск, он больше любит VK, и там сидело очень много людей, все друг друга читали. У меня большая аудитория и в VK была – 15 тысяч подписчиков, то есть я считалась лидером общественного мнения, и мнение это не нравилось руководству Карелии. Так мне там страничку заблокировали.
Думаю, что для Москвы я – ноунейм из региона, я не человек федерального значения. Но меня признали иноагентом, потому что, видимо, у них есть по регионам какие-то квоты, чтобы признавать и тех, кто на местах баламутит воду. Ты, наверное, по такому же принципу в иноагенты попала – как человек, который в региональных медиа писал и выёбывался. Вот и я в своём регионе – заметный человек, который не придерживается «генеральной линии партии», не [политолог Екатерина] Шульман и не [рэпер] Noize MC.
— Кстати, в самой первой пятёрке иноагентов был наш коллега Серёжа Маркелов из Карелии. Мой собрат по иноагентству, Андрей Захаров, с которым нас признали в один день, как-то позвал меня в свою программу «Прослушка», чтобы обсудить наш материал о дворцах ФСБ, и там он предположил, что Коми и Карелия – это такие регионы, где силовики особенно лютуют. Как ты можешь это прокомментировать?
— Карелия всегда была свободолюбивой. Во-первых, потому что мы одни из первых стали выезжать за границу. Мы – приграничный регион, и у нас раньше всех форточку приоткрыли на Запад. И мы самые первые стали ездить в Финляндию, стали ездить на журналистские стажировки в Швецию, в институт Fojo, где нас учили либеральной журналистике факта, а не как мы привыкли – писать без проверки и всего остального. Там мы впервые увидели, как по-настоящему работают медиа. Ты знаешь Barents Press – прекрасную сеть журналистских контактов. Потом я была в их команде, представляла Карелию.
Во-вторых, в Карелию, как и к вам в Коми, ссылали самых неугодных ещё с царских времен. Как только ты спизданул лишнего, тебя сразу отправляют куда? Можно в Сибирь, но можно и поближе – в Карелию. К нам присылали очень много свободолюбивых людей, и, видимо, их потомки продолжают дело своих прародителей – выёбываются против царей. А поскольку у нас сейчас царь на троне, вот против царя мы и выёбываемся, это у нас в крови, мы не можем остановиться.
Специфика региона такая: мы раньше других увидели Запад и стали применять западные знания, адаптировать их. Вот эти либеральные ценности от нас и расползлись, мы эту заразу распространили. Во всём виновато это петровское «окно в Европу», в которое мы пролезли, а потом не хотели обратно залезать (смеётся).
— Мы знаем, что руны (песни) для эпоса «Калевала» Элиас Лённрот собирал в Карелии, но есть еще одна история. Был такой фольклорист Павел Рыбников, которого в середине XIX века сослали в Карелию, входившую тогда в Олонецкую губернию. И он там, у поморов, открыл те самые русские былины про Илью Муромца и остальных богатырей. И тогда все были поражены, потому что никто не думал, что эти эпические песни могли где-то сохраниться. Но вообще, крупные фольклорные произведения в России лучше сохранялись там, где не было частного крепостного права.
— Да, поморы – свободный народ, они сидели у своего озера и у Белого моря, и до них цари не доезжали. А если какой-то начальник и доезжал, то сразу бывал послан. Потому что помор сидит, ловит рыбу, у него вот здесь центр мира, он другой вселенной не знает. Поэтому он в своём праве, на своей земле.
И такое это есть везде. И вепсы, и карелы, они тоже – короли своего озера, повелители своей рыбы. И у них есть свободное владение и ощущение права на эту землю.
Это сейчас люди бесправно живут, и у них всё больше отжимают и отбирают, пытаются отобрать у карела его истинную природу свободную. Это свободные люди леса. Ты тоже из лесного региона и знаешь, что такое лес для финно-угра и вообще для человека с Севера, из Сибири.
Одна из моих идентичностей – не национальная, она связана с Заонежьем, это там, где Кижи, там была традиционно территория старообрядцев. Они осели там после церковного раскола XVII века. Ну помнишь, «Отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера…». Местная легенда гласит, что только топором без единого гвоздя, Нестор соорудил храм в Кижах. Но это все пиздёж и провокация. Правда в том, что, после раскола сюда на Север и стали собираться святые отцы, после того, как они выразили недовольство центру.
— В Коми есть Усть-Цилемский район, тоже традиционно старообрядческий, куда убегали раскольники.
— Так вот, я по отцу, как раз из одного из древних старообрядческих родов, и фамилия моя, Ермолина, происходит из старинного старообрядческого дома. Был там такой дед, Кирилл Ермолин, который держал всю эту старообрядческую общину, его все боялись. И потом я читала у некоторых исследователей про старообрядческий дом в деревне Кибитка, мой папа там родился. Я его всё спрашивала: «Почему Кибитка?». Они объяснял, что, якобы там останавливались цыганские* таборы, которые эту деревню очень любили, и цыганские кузнецы подковывали лошадей. Это одна из версий происхождения названия деревни. Она маленькая, но легенда классная.
Из этого Ермолинского дома одна из моих идентичностей и пошла. Естественно, там в 1937-м году раскулачили и Ермолинскую часть нашей семьи, отобрали всё, дом разграбили, лошадь увели. Бабушка потом работала в колхозе счетоводом, не досчиталась рубля, её в тюрьму на два года посадили. То есть она из богатого дома была, а закончила тем, что вынуждена была в колхоз пойти и сидела два года в тюрьме за недостачу в один или два рубля. Вот у неё уже был маленький Федя, мой отец.
С моей вепсской стороны тоже всех раскулачили в том же году. Другой мой дед – купец Морозов из традиционного вепсского села Шёлтозеро. А при селе была деревня Рыбрека. В общем, мои корни из Кибитки и из Рыбреки.
У этого деда тоже всё отобрали, пустили по миру, а самого его заставили по городу ездить, бочку с говном возить. Ну, знаешь, мало просто всё отобрать, надо ещё унизить. И он умер от унижения, потому что боялся, что он встретит кого-то из вепсской волости, что его люди узнают. Умер в 37 лет, совсем молодым, крепким мужиком.
И когда мне говорят: «Наташа, ты нищеброд», я понимаю, что мы боимся денег, мы боимся, что всё отберут у нас. Говорят же, что дети раскулаченных, живут нищебродами, чтобы, не дай бог, ничего больше не отобрали. Поэтому моя активистская нищета очень мне объяснима.
— А ты не хочешь написать свою большую семейную историю?
— Слушай, ну я про это часто и пишу в посты, у меня много чего написано. Или ты имеешь в виду собрать что-то как книгу? Я так много уже в социальных сетях написала, если мне всё собрать, то там, наверное, книга и сложится. Потому что я всё время и про бабушку свою писала, и про одну, и про вторую, и про этих дедов своих писала, и про то, как я приехала в село на интервью, а бабушки мне говорят: «Ты Ермолина? А тут у нас какая-то бабушка, Нюра Ермолина, живёт. Не хочешь к ней зайти?». Я захожу, а у неё на стене прям семейное древо моего рода! Она на меня смотрит: «А ты что ли Федина дочка?». Я говорю, что да. Вот это тоже прямо взрывает тебя. Я это семейное древо у неё на настенном ковре сфотографировала. Это ей дети подарили – пошли в архив и собрали древо. И всё сделали красиво, и на ковре вместо вот узоров были портреты её предков. Это было так классно! Это очень цепляет, и это очень глубоко.
— А муж-то у тебя [музыкант Лео Севец] был карел.
— Да, причём карел, который не знал языка. Потом он поступил в университет, на финно-угорскую филологию, и выучил уже там. И как бы стал догонять культуру. Он был музыкантом, изучал фольклор и пошёл в ансамбль народной музыки Toive при университете. Там стал учить песни вепсские, карельские, финские. И как-то в него эта культура вошла, он вернулся к себе, к своим корням.
— А почему человека так тянет иногда к корням? Почему это происходит с ним?
— Да я даже не знаю, почему. Но обычно начинает тянуть уже во взрослом возрасте. В юности-то, если бы мы задумывались о том, что старики конечны, то, может, с бабушками больше бы говорили. Бабушка у меня такие байки рассказывала! А я не записала, почему-то это не приходило в голову. Хорошо, сейчас есть соцсети, и цифровой след могут мои дети и внуки записать.
Почему это вскрывается в человеке? Есть же такие вещи, например, начинает звучать музыка, и ты начинаешь пританцовывать. Вот что это? Или ты пробуешь какую-то еду, и всё, и в тебе что-то вскрывается. У меня есть подружка, Валя Совкина. Она даже выступала в ООН как представитель коренных народов России, она саами.
Ей как-то говорят: «Валя, в июне приглашаем тебя на конференцию». А она отвечает: «В Нью-Йорк не поеду, у меня морошка». В это время как раз сбор морошки начинается. И она не может без тундры, без оленей, без морошки, и не едет в Нью-Йорк, хотя её никто не заставляет отказаться. Это у неё часть естества, и это же классно.
Знаешь, у меня бабушка, когда грибы рыжики ела, так причмокивала, что просто сидишь и думаешь: «Господи, вот это записывать надо». Когда она вот это ела и наслаждалась, было видно, что вся деревня у них ела эти солёные рыжики. Ей ничего не надо было, только картохи и рыжиков с луком и растительным маслом. Она их порубит ножом мелко и сидит, уплетает. Я сейчас вспоминаю, и слюна выделяется, потому что это так вкусно. Человек просто ел то, что ели тысячи поколений вепсов до неё. Еда поколений, которая прорастает через тысячи лет, и бабушка, которая ест эти рыжики вместе со всеми своими предками.
Есть одна активистка, Оля Гоккоева, сейчас она живёт в Финляндии. Она дом карельского языка вместе с сестрой построила в деревне Ведлозеро у нас в Пряжинском районе. Она мне как-то говорит: «Когда посмотрела «Аватар», всё сразу поняла. У нас с карельской роднёй всё точно так же». Когда ты в какой-то трудный момент принимаешь решение, у тебя просто перед глазами стоит вся твоя ветвь, и ты мысленно со всеми своими предками совещаешься. Типа консилиум: приняли решение, делаем резюме, и, так сказать, анонсируем, что мы решили с предками. Она говорит, что это точно так действует. Как это работает, дорогая, не знаю.
— Магия!
— Магия, да. А мы вепсы – колдуны, у нас такое есть. Я вот когда сильно разозлюсь на человека, он потом возьмёт и ногу сломает. Ой, извините, не хотела. Или человек сделает мне подлянку какую-то, я хожу, всякую хуйню про него думаю. Потом бах, и у него бизнес обанкротился. Я такая: «Ну, блядь, не надо было мне такое говно делать» (смеётся). Понимаешь, людям, которые мне причиняли зло, моя вепсская мафия за меня мстит. Я просто уверена, что за мной стеной стоят мои вепсские бабки и половниками всем, как феминистки, дают пизды.
— С этой радостной ноты я хотела бы съехать на грустную. Для меня Карелия со стороны выглядит обокраденной. Все знают эпос «Калевала» как финский, а он записан у карелов в Карелии. Язык карельский исчезает, к сожалению, на нем все меньше и меньше народу говорит. Есть прекрасный остров Валаам, и наш коллега Глеб Яровой, ещё десять лет назад писал, как оттуда выселяют людей, просто потому что остров приглянулся Путину и его дружкам, якобы православным. И вот так получается, что в Карелии постоянно расцветает что-то прекрасное, и это отбирают.
— Да вот так получилось, что фактически все знают «Калевалу» как финский эпос. Знаешь почему? Когда-то финны обслуживали богатых русских аристократов, а при этом их презрительно называли чухонцами. А теперь это самое счастливое и процветающее государство, люди, которые вышли на первые позиции во всей Европе. Ещё 150 лет назад разные русские классики писали и прямо хвастались, что у кого в семье есть чухонка на кухне. А теперь эти чухонцы всем показали, утёрли великорусским шовинистам нос. Финны, после того, как обрели свободу и государственность, стали искать, в чём их фишка, что у них есть классного. Они обнаружили эпос у людей с очень похожим языком и решили, что надо в это вложиться. Понимаешь, нельзя себе что-то присвоить, пока ты в это не вложишься. Они в это вложились поддержкой культуры, изданием книг, записью рун, поддержкой экспедиций.
После открытия границ с Финляндией в 90-е годы, эти 20 лет свободы, было много проектов как раз карельско-финских. Тогда мы все ездили друг к другу в гости. И они помнили, что когда-то леса в Карелии были общими. Не помню, дед или прадед моего мужа, Лео, карел, был коробейником. Это были такие люди, которые ходили через леса Карелии и Финляндии – менять товары, везли скобяные изделия, потому что мастеров было много в Карелии, а брали финский кофе Paulig, который уже тогда был. И Карелия пила кофе раньше всей России, потому что не было нигде ещё нормального зернового кофе у нас.
Был культурный обмен, он, в том числе и через товары, приходил в дом. Есть такое село Чална, куда в советское время, послевоенное, на лесозаготовки приехала коммунистическая, романтическая молодежь из Финляндии. И они приехали со своими кофеварками, со своим кофе, со своими музыкальными инструментами. И в маленькой деревне Чална был свой оркестр, был запах свежего варёного кофе, были булочки с корицей, то есть они привезли с собой из Финляндии вот эту культуру. Они в это вкладывались. А советская власть не вкладывалась, она вкладывалась в пропаганду. Потом российская власть какое-то время пыталась вкладываться, но со временем денег на культуру давали всё меньше. А если ты на культуру деньги не выдаёшь, так она и теряется, уходит в Финляндию, и, в результате, эпос «Калевала» goes to Finland! А нам – хуй.
— Сейчас побуду адвокатом дьявола. В 2018 году в России отменили обязательное изучение родного языка. И были люди, которые говорили, что, если язык и культура исчезают, значит не так они людям и нужны, не уберегли – сами виноваты. Вот, что бы ты таким людям сказала?
— Если не будет массового изучения языка, он и уйдёт. Если его нет в школах, в садиках, так он и провалится. У нас финский язык в Карелии был в нескольких школах, и это были лучшие школы – 18-я и 17-я. Там было глубокое изучение финского языка, и теперь почти все выпускники уехали за границу, работают в Финляндии, потому что у них классный базовый язык. Не случайно финно-угорские активисты, кажется, в Эстонии начали делать языковые гнёзда – в садиках для детей создавать среду, окружать языком. Они считают, что если ребёнок с садика не говорит, если семья не будет поддерживать, и там эту игру не продолжат, то язык не выучить. В школе он будет восприниматься уже труднее, как что-то искусственное, для детей это будет как принудиловка, вроде «нахер нам этот язык странный учить?». А если начать раньше и через игру, то язык в ребёнка естественно входит. Успешные языковые гнёзда в нескольких финно-угорских регионах до сих пор существуют, но я не изучала глубоко эту тему. Мне кажется, что в семье должны с ребёнком говорить на родном языке.
— Мой муж – ижемский коми, и он плохо знает родной язык, потому что родители старались говорить с детьми на русском. Но они считали, что с русским языком у детей будет больше перспектив, им легче будет учиться, поступить в вуз и так далее.
— В Карелии за то, что ты говоришь на карельском языке, прямо наказывали. Было же несколько периодов, когда сначала мы дружили с финнами, потом мы были врагами с финнами, и у нас несколько было публичных компаний: сначала мы поощряем изучение карельского, а потом начинается анти финская кампания, и мы наказываем за карельский язык.
У нас даже было такое большое явление, когда, например, парень из карельского села, который говорил от рождения на карельском языке, поступал в университет, заканчивал его, получал диплом учителя, а после этого писал расписку в КГБ, что не будет говорить на карельском языке.
То есть распространять свою культуру запрещали, говорили, что это язык вредный, что это влияние Финляндии, влияние Запада. Вроде «Тебе советская родина дала знание русского языка, и прекрати говорить на своём чухонском языке, говори на нормальном!». И люди стали бояться говорить на своём языке, стали стесняться.
— Вот мы пришли к некоторому выводу, что Карелия страдала именно из-за приграничности, из-за сложных отношений СССР, а после России, с соседями. Многие годы продолжался процесс ассимиляции. Государство пытается делать население более гомогенным, одинаковым, потому что так легче управлять, а прекрасная цветущая мультикультурность ему не нужна.
— Конечно, ты не знаешь, по каким законам этим управлять. Вот есть команды на русском языке: заткнуться, встать в строй и идти. А на карельский это же ещё переводить надо. Как будет по-карельски «заткнись», или «жри молча»? Да это ж какие сразу сложности в управлении!
В продолжении интервью мы поговорим о том, как заставить женщин рожать, зачем нам феминизм, по воле какого случая можно стать ЛГБТК+ активисткой и как начать кайфовать после пятидесяти.
*Примечание редакции: В тексте используется устаревшее наименование «цыгане». Мы сохранили лексику героини, однако напоминаем, что корректным самоназванием народа является «рома» (ромы). Использование термина «цыгане» часто воспринимается как дискриминационное из-за исторически сложившихся негативных стереотипов.
Беседовала Елена Соловьёва