Мыслить иначе

Зачем Юк Хуэй фрагментирует будущее

Юк Хуэй (да, мы знаем, что никакой он не Хуэй, но будем следовать устоявшейся традиции) уже многие годы не дает покоя всем, кто интересуется актуальной философией в свете неостановимого технологического прогресса. И вот его очередной, но вовсе не проходной сборник «Фрагментация будущего» стараниями издательства «Ад Маргинем» увидел свет в конце тоннеля на русском языке. Почему эта книга внешне кажется осколками мыслей по случайному поводу, а на деле представляет собой целостное высказывание, объясняет Анастасия Пяри.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Юк Хуэй. Фрагментация будущего. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Анны Нордсковой. Содержание

Юк Хуэй давно стал одним из главных поставщиков понятий для гуманитариев, претендующих на современность. Читая его работы, приятно почувствовать, что никто не ставит тебя перед выбором между технооптимизмом Кремниевой долины и ностальгией по доцифровому миру.

Книга «Фрагментация будущего» состоит из восьми эссе, написанных в 2017–2023 годах. Формально это тексты на вроде бы разрозненные темы: неореакция и кризис Просвещения, искусственный интеллект и кибернетика, китайская пейзажная живопись. Сборник немного напоминает папку с избранными файлами на рабочем столе автора, из которой решили сделать книгу только потому, что Хуэй сейчас в моде. Однако при чтении они постепенно складываются в единый интеллектуальный поток, пытающийся дать ответ на вопрос: что делать после того, как идея общего мирового будущего перестала казаться убедительной?

Уже первое эссе о неореакционерах задает основной конфликт книги: современность утратила способность производить убедительный образ будущего и потому мечется между ускорением и реставрацией. Далее Хуэй переносит этот вопрос в философский регистр, разворачивая свою концепцию космотехники и критику универсалистской модели модерна. Центральные тексты сборника — «Космотехника как космополитика», «Что начинается после конца Просвещения?» и «Машина и экология» — образуют своего рода теоретическое ядро, в котором формулируется главный тезис о множественности технических рациональностей и необходимости техноразнообразия. Финальные эссе об искусственном интеллекте и китайской эстетике уже не столько доказывают этот тезис, сколько демонстрируют его работу на конкретном материале.

Хуэй любит возвращаться к одним и тем же фигурам континентальной философии: Мартину Хайдеггеру, Жоржу Симондону, Бернару Стиглеру, Иоганну Готфриду Гердеру. Для подготовленного читателя его тексты, конечно, приобретают множественность слоев, но отдельные тезисы Хуэя кочуют по его статьям и монографиям почти без изменений. Однако это повторение выглядит всегда ненавязчиво и гармонично. Каждая новая глава подсвечивает уже знакомую проблему под другим углом, словно проверяя, выдержит ли предложенная концепция столкновение с очередным предметом — политикой, экологией, искусством или машинным интеллектом.

Все эти эссе похожи на серию концентрических кругов вокруг одной идеи. Такая структура может раздражать читателя, ожидающего строгой философской архитектуры, но именно она позволяет Хуэю постепенно наращивать объем понятия «космотехника», не превращая его в очередную всеобъясняющую теорию. В результате «Фрагментация будущего» производит впечатление более цельной книги, чем многие монографии.

Проблема части современных технофилософов заключается в том, что они слишком любят технику. Даже когда критикуют ее. Часть из них ждут сингулярности как религиозного откровения, другие оплакивают утрату неких подлинных ценностей в духе позднего Хайдеггера. Хуэй не принадлежит ни к одному из этих лагерей. И в сборнике это отчетливо видно. Объект его критики — не искусственный интеллект, не алгоритмы и не осточертевший капитализм, а представление о существовании только одной траектории развития технологий и только одной версии модерности.

Если говорить предельно грубо, то автор неустанно продвигает свою идею отказа от размышлений о настоящем и будущем в векторе, заданном европейской философией. И в этой книге, как и «Пост-Европе», читатель сталкивается с чисто хуэевским вариантом антиглобализма и деколонизации, в котором постулируется множественность технологий, всегда встроенных в определенные космологии, в различные отдельные понимания мира и места человека в нем, существующие в многообразии культур. Универсальной техники не существует. Существуют разные способы соединять техническое, моральное и космическое измерения человеческого опыта. Поэтому Хуэй и не задается вопросом, когда и как появится сверхразум. Его интересует, почему мы решили, что сверхразум вообще должен быть одинаковым для всех.

В первой половине книги Хуэй занимается интеллектуальной расчисткой территории. Он подробно разбирает неореакционную мысль — от Ника Ланда до Питера Тиля, — рассматривая ее не как политическую аномалию, а как симптом исторического кризиса. Неореакционеры, по его мнению, правильно диагностируют исчерпанность старой модели глобализации, но предлагают лекарство хуже болезни. Их ответом становится акселерация, технологическая гонка и новая иерархия. Хуэя интересует другое: можно ли выйти из кризиса универсализма, не скатываясь в реакцию и не превращая будущее в соревнование между очередными империями.

Ссылаясь на пассаж из книги The Age of AI («Эпоха ИИ»), написанной Генри Киссинджером вместе с Эриком Шмидтом и Дэниелом Хаттенлохером, философ замечает, что сама формулировка тезиса, где Просвещение исходило из предположения, что человеческий разум способен познавать мир, устанавливать причинно-следственные связи и на этой основе управлять обществом, может быть чужда значительной части человечества. Далее у Киссинджера говорится о развитии искусственного интеллекта и систем, которые дают результаты, не всегда понятные человеку. Если машины начинают принимать решения эффективнее людей, а логика этих решений становится непрозрачной, то фундаментальная вера Просвещения в рационального субъекта оказывается подорвана. Поэтому Киссинджер размышляет о возможном «конце эпохи Просвещения».

Но Хуэй читает конкретно эту историческую ситуацию гораздо шире и критичнее, предлагая рассматривать тезис Киссинджера как указание на полную реализацию единой глобальной оси времени, в которой все исторические эпохи сходятся к синхронизирующему мерилу европейского модерна. По мнению философа, не соглашаться стоит начинать именно с этой исходной точкой в исследовательской позиции.

«Это момент дез-ориентации — потери ориентации и потери Востока относительно Запада. Из этой неспособности ориентироваться проистекает несчастное сознание фашизма и ксенофобии — в ответ оно предлагает упрощенную политику идентичности и эстетизированную политику техники», — отмечает Хуэй. Обратим внимание, что он играет со словом orientation («ориентация»). Этимологически orient — это Восток. Для Хуэя модернизация привела к тому, что Восток перестал быть самостоятельным источником исторической ориентации и оказался включен в западную временную схему как ее периферия.

Так называемый правый поворот в современной политике западных стран он трактует не как возвращение прошлого, а как побочный продукт глобализации. Неореакция оказывается тревожным ответом на то, что Запад постепенно утрачивает монополию на производство универсального и на производство будущего. Его анализ особенно любопытен сегодня, когда технологическое соперничество между США и Китаем постепенно вытесняет старые политические схемы. Философу явно нравится наблюдать все геополитические сдвиги, предлагая необычный, нелинейный, не правый, не левый и не центристский взгляд на них. Надо отметить, что «Фрагментация будущего» посвящена не столько политике, сколько философии истории. Хуэй предлагает отказаться от идеи единой временной оси, на которой все общества движутся от традиции к модерну, а затем к цифровому будущему. Такая схема кажется ему наследием Просвещения, у которого был собственный исторический контекст, во многом себя исчерпавший. Вместо этого он предлагает мыслить множественность будущих для различных групп людей с неодинаковыми моделями технологического развития.

Здесь мы сталкиваемся с наиболее интересной и в то же время наиболее уязвимой стороной книги. Хуэй по-писательски убедителен в своей критике ограничений прогрессистского универсализма, он вскрывает метафизику цифрового капитализма, напоминает, что разговоры о разнообразии культур часто заканчиваются стандартизацией технологий. Но когда дело доходит до позитивной программы, текст заметно тускнеет. Космотехника остается скорее горизонтом размышления, чем разработанной концепцией. Довольно быстро становится понятно, против чего выступает автор, но гораздо хуже представляется то, как именно должна выглядеть описываемая им техноразнообразная цивилизация.

Впрочем, это не обязательно недостаток. В последние годы философская литература переполнена проектами спасения мира. На этом фоне отказ Хуэя выдавать готовый рецепт выглядит вполне революционно.

Еще одна особенность книги заключается в ее интеллектуальной географии. Хуэй постоянно перемещается между Кантом и неоконфуцианством, между Хайдеггером и современной азиатской мыслью, между кибернетикой и антропологией. Он постоянно пытается изменить саму перспективу разговора. Из-за этого читать «Фрагментацию будущего» может быть непросто. Однако тем, кто уже знаком с Гегелем, Хайдеггером, Симондоном, Стиглером, Делезом, чтение покажется вполне увлекательным, в том числе и потому, что Хуэй — это что-то принципиально «другое», но в то же время его философия похожа на пейзаж, в котором сначала ничего знакомого не видишь, а потом неожиданно обнаруживаешь, что ориентируешься в нем лучше, чем на давно обжитой территории европейской мысли. Он формулирует то, что многие из нас, вероятно, чувствовали, но не могли выразить из-за нахождения в плену привычного философского тезауруса. Хуэй расширяет и эти границы, вводя множество новых понятий, не противопоставляя их при этом старым.

В эссе «О многообразии художественного опыта» Хуэй обращается к хайдеггеровскому тезису о завершении метафизики, но использует его не как повод для культурного пессимизма. Китайским мыслителям вообще не свойственно из всего делать трагедию, о чем тоже говорится в данном тексте. Проблема заключается не в том, что западная мысль потерпела поражение, а наоборот — в том, что она победила слишком успешно. Европейский модерн, его представления о разуме, прогрессе, технике и истории стали основой глобальной цивилизации. Отсюда возникает парадокс: чем универсальнее оказывается этот язык, тем труднее становится мыслить иначе. Именно поэтому Хуэй говорит о необходимости «фрагментации», как об обращении к множеству интеллектуальных перспектив, которые были вытеснены универсалистской логикой. И это совсем не то же самое, что распад мира на замкнутые идентичности.

Собранные воедино статьи этой книги отражают фрагментированные попытки найти способы иначе организовать отношения между человеком, техникой и миром. Книга не пытается успокоить читателя, предъявляя ему некие условные «выходы из кризиса». Она напоминает кое-что, о чем современная дискуссия о технологиях почти забыла: будущее — это не то, что нас всех ждет.