От абсолюта до абсурда

Львовский театральный фестиваль «Золотой лев» состоялся, несмотря на запрет президента Украины

Многоликий Львов, чей исторический удел - существование на обочине великих империй (сначала австро-венгерской, затем советской), слыл в метрополии городом «западным». Это была не столько географическая характеристика, сколько знак некой чужеродности. Этот европейский Вавилон, который населяли украинцы, поляки, армяне, евреи, румыны, итальянцы, никого не пытался унифицировать или ассимилировать. Многочисленные завоеватели оседали здесь, сохраняя свои традиции, религию, культуру.

Развал последней империи и активная миграция населения явно не пошли многоликому городу на пользу. Львов образца 1996 года уже не историческая «роза ветров», а типичная украинская провинция со всеми издержками «незалежности». В условиях экономического кризиса тотальная украинизация выглядит особенно смешно. В прекрасной картинной галерее сокровища мировой живописи освещены так, что приходится чуть ли не на пол ложиться, чтобы картины Рубенса и Гойи не бликовали. На переоборудование ни денег, ни времени не находится. Зато находятся время и терпение на то, чтобы замазать на табличках к картинам все слова, написанные по-русски.

Прекрасный Львов, островок вожделенного «запада», сейчас не просто провинциален, но провинциален как-то по-советски. Даже недавно введенную гривну, покупательная способность которой максимально приближена к «застойному» рублю, здесь по старой памяти так «рубелем» и называют. Для москвича путешествие в нынешний Львов — это в значительной степени путешествие в собственное прошлое с плохо освещенными улицами и магазинами, ассортимент которых напоминает сельпо (слева - лифчики, справа селедка).

«Только имейте в виду, у нас в городе энергетический кризис. По нечетным дням с семи до девяти вечера электричество отключают», - встретили нас на вокзале. Электричество, к счастью, все девять дней фестиваля было. Не было отопления. Единственное учреждение культуры, на обогрев которого у городских властей хватает средств, это Оперный театр. Во всех прочих холоднее, чем на улице. Себя перестаешь жалеть, только когда видишь, как у актеров на сцене идет пар изо рта. Объединение «Львівтеплокомуненерго», открывающее список спонсоров фестиваля, Явно переоценило свои возможности.

Трудно сказать, чего было больше в намерении устраивать фестиваль в таких условиях - мужества или безрассудства (дело усугубилось тем, что нынешним летом президент Украины наложил мораторий на проведение широкомасштабных культурных акций). Но чудо произошло. Из борьбы с экономической нестабильностью директор фестиваля Ярослав Федоришин вышел победителем. Торжество маргиналов Всеобщая фестивализация театральной жизни, не обошедшая стороной даже обнищавшую Украину, есть знак не только «интеграционных процессов», но и того, что само искусстВо театра становится все менее интересно широкому зрителю. Ведь набитые битком фестивальные залы состоят на две трети не из потребителей, а из производителей театрального искусства. Крепкий кассовый спектакль вряд ли приглянется директору фестиваля. Ему подавай что-нибудь «глазами эксперимента» (фестиваль проходил под девизом «Классика глазами эксперимента»). Причем сам эксперимент утратил былую притягательную силу. Недаром раньше это слово ассоциировалось со словом «студия», а сейчас — «лаборатория». Многие спектакли и в самом деле словно бы выращены в лабораторной пробирке.

Трудно сказать, на кого рассчитаны экстатические вопли участников странного действа, поставленного на тетральном отделении болгарского университета, или художественное чтение при свечах «Скрипки Ротшильда», которое продемонстрировали актеры театра-студии «Чичкови» из Польши, или «Старуха» заунывный спектакль «Театрального клуба» из Киева по мотивам произведений Хармса. Они являют собой особый жанр, не рассчитанный на жизнь вне фестивального контекста.

Речь идет именно о тенденции, а не о результате. Эксперимент может оказаться и удачным, но что-то изменилось в самой природе экспериментаторства. Ведь новаторство Мейерхольда или Таирова определяло театральный ландшафт эпохи. Лабораторные поиски нынешних новаторов становятся, как правило, достоянием узкой фестивальной тусовки. Дело здесь, повторим, не в злом умысле устроителей фестиваля (их подвижническая деятельность достойна всяческих похвал), а в реально сложившейся театральной ситуации.

Экспериментирующий театр стал явлением маргинальным. Эксперименты — удачные и не очень - исчезают с больших сцен. Они перемещаются в подвальчики, маленькие театры, на периферию (в прямом географическом смысле этого слова). Не случайно самым большим провалом львовского фестиваля стал спектакль Киевского академического театра имени Ивана Франко «Сны кобзаря», признанный, кстати говоря, украинской критикой лучшим спектаклем сезона, а самым удивительным открытием спектакль из закарпатского населенного венграми городка Берегово, в котором и в театр-то ходить толком некому.

«Музично-драматичная» эстетика «Снов кобзаря» и пятнадцать лет тому назад показалась бы архаичной, однако создатели спектакля явно ощущают себя новаторами. Взаимоотношения художника с властью, народом и собственной душой сведены в постановке Козьменко-Делинде к таким набившим оскомину схемам, что разрушить их не в силах даже исполняющий заглавную роль гениальный Богдан Ступка. На фоне кондовой самоуверенности киевлян спектакль из Берегова воспринимался как глоток свежего воздуха. Характерно, что этот едва ли не самый интересный театр на Украине существует в замкнутом культурном пространстве уже в силу языкового барьера. Режиссер Атила Виднянский собрал актеров театра (бывших своих же студентов Киевского театрального института) по окрестным венгерским деревням и ставит с ними спектакли по-венгерски.

В показанном театром «Декамероне» боккаччиевский гедонизм предстал в своей первозданной органике и чистоте. Для изъеденного рефлексией ХХ века — вещь совершенно непостижимая. Вероятно, феномен этого театрального организма состоит еще и в том, что ребята, не оторвавшиеся от почвы и далекие от культурного ширпотреба, с которым волей-неволей знаком любой житель большого города, усилиральным жанром, обозначил переход видных представителей поколения Виктюка в государственный истеблишмент. Понимая, что собственный имидж закрывает ему туда дорогу, знаменитый уроженец Львова разрешил это противоречие с подкупающей артистичностью. Он срежиссировал выездной вариант торжества, сделав для столичной публики вид, что никакого события не произошло, и в то же себе время устроив праздник.

Родина встречала национального героя помпезно. По центральному бульвару Роман Григорьевич вышагивал как звезда мировой величины в сопровождении буквально ползущих перед ним по земле двух телеоператоров и стайки журналистов с диктофонами. Львовские театралы вспоминали, как в бытность Виктюка актером местного театра трамваи останавливались, когда он шел по улице, а наутро после спектаклей лестничная клетка перед его квартирой была завалена цветами. «Це правда», — прикрывая веки, тихо кивал герой дня.

Преобладали мемуары, но иногда юбилейное словоблудие приобретало философский оттенок. Одна из львовских критикесс, вспомнив поэтическую строчку кого-то из великих, назвала режиссера «яблоком между абсурдом и абсолютом».

Сам Виктюк, к счастью, позволил себе сбросить московскую маску печального пророка и непонятого философа. О душе и Боге особо не распространялся, предпочитал балагурить, насмешничать и рассказывать байки на украинском языке.

Торжественное чествование, устроенное по окончании нового спектакля театра Виктюка «Бабочка, бабочка...» в раззолоченно-бархатном Оперном театре, представляло собой причудливую смесь местного самодеятельного капустника с концертом московских знаменитостей. Специально для участия в торжестве во Львов прилетели Ефим Шифрин и Сергей Маковецкий. Впрочем, благодарный львовский зритель любого гостя из столицы принимал восторженно. Петербургская переводчица с итальянского Тамара Скуй пообещала возбужденной публике, что «скромному гению» Роману Виктюку, незаслуженно обойденному в Москве «золотыми масками» и «хрустальными Турандот», скоро воздастся должное в Петербурге открывается Театр итальянской драмы, который будет носить имя юбиляра. Из произнесенных на вечере речей следовало, что «мы все живем в эпоху Виктюка» и что «его влияния не избежал ни один современный режиссер».

Юбиляру подарили завернутую в полиэтилен живую балерину, а актрисы местного ТЮЗа в качестве поздравления двинулись на Виктюка, выпятив грудь. Львовская публика, вообще-то в излишней политкорректности не замеченная, воспринимала недвусмысленные шутки с удивительным благодушием.

Приезд Виктюка переполошил не только львовских театралов, но и местное начальство. Отцы города наперебой расписывались в почтении к знаменитому земляку. Рядом с подвижным и разноцветным Виктюком застегнутая на все пуговицы чиновничья элита чувствовала себя несколько неуютно и тем лишь оттеняла нездешнюю непосредственность юбиляра. Ощущение абсурдности происходящего усилива лось тем, что именно в эти дни во Львове разыгрался криминальный скандал. Заместитель главы областной администрации, вышедший на сцену с букетом роз, был освистан и захлопан публикой. Оказалось, что за два дня до этого он был арестован по подозрению в торговле грудными детьми на экспорт, но накануне временно выпущен на волю до окончания следствия.

Попытка патриотов местного закваса причислить Виктюка к сонму украинских режиссеров успеха не имела. «Чем отличается украинский театр от русского? В украинском на сцене говорят по-украински, а за кулисами по-русски», — пояснял своим «фанам» Виктюк. Любого другого за подобные остроты подвергли бы остракизму. Но кумир есть кумир... Ему, существующему между абсурдом и абсолютом, позволено все. Особенно если от абсолюта до абсурда рукой подать.