Злой Бунин

На страницах бунинской «Публицистики 1918—1953 годов» отчетливо слышны две главные темы: гибель страны и гнев в адрес идейного попустительства этой гибели со стороны просвещенных соотечественников

Советского отрочества запомнилась интеллигентская характеристика Бунина: «злой». Как постоянный эпитет в фольклоре: серый волк, красна девица, злой Бунин. Первонаперво, разумеется, и талантливый, и стилист, каких мало, и последний из могикан, но и злюка тоже... Спросишь старших: почему? И слышишь в ответ: желчен, однозначно оценивал неоднозначные явления, словом, вырастешь — поймешь.

А что им еще оставалось говорить, старшим? Они ведь были не циники, а добропорядочные люди с потребностью в самоуважении. Согласись они с правотой бунинской злости, им бы пришлось признаться в собственном рабском прозябании. А так выходило, что они взрослые, умудренные, диалектики, наконец. Бунин недопонял, а они поняли. Интеллигент ведь в переводе с латыни, B числе прочего, и «понимающий»; но Бунин был не интеллигентом, а отпрыском захудалого дворянского рода и дорожил бременем наследственной сословной чести, которая тем и отличается от интеллигентских нравственных понятий, что каким-то вещам в понимании отказывает. А советские подневольные диалектики пытались сохранить лицо, снося, чего «терпеть без подлости неможно», и себе в оправдание вторили, например, Горькому, обвинившему Бунина в «слепоте ненависти». Бунин Горькому отвечал на это: «...не слепоту проповедовал я, а именно ненависть, вполне здравую и, полагаю, довольно законную».

На пятистах страницах бунинской «Публицистики 1918—1953 годов» отчетливо слышны две главные темы: гибель страны и гнев в адрес идейного попустительства этой гибели со стороны просвещенных соотечественников. «В России была тогда такая мерзость библейская, такая тьма египетская, которых не было на земле с самого сотворения мира, люди ели нечистоты, грязь, трупы, собственных детей и бабушек, многотысячными толпами шли куда-то на край света, куда глаза глядят, к какому-то индейскому царю... В Москве, глухой, мертвой, рваной, вшивой, тифозной, с утра до ночи избиваемой и всячески истязаемой, замордованной до полной потери образа и подобия Божия, люди испражнялись друг при друге, в тех же самых углах, где они ютились, и каждую минуту всякий ждал, что вот-вот ворвется осатанелый от крови и самогона скот и отнимет у него, голодного Иова, последнюю гнилую картошку, изнасилует его жену или мать, ни с того ни с сего потащит и его «к стенке»... А старики (речь о Вячеславе Иванове и Михаиле Гершензоне. «Итоги») сидели и поражали друг друга витиеватым красноречием на тему: лучше быти без культуры или же нет?» Приобретшая тогда популярность теория, что культура и цивилизация враждебны друг другу, судя по всему претила Бунину. Для него отношения культуры и цивилизации — родственные, причинно-следственные, взаимопроникающие. Более того, уклад и даже комфорт - многочисленные удобные и красивые поезпароходы, гостиницы бунинской проодухотворены и непротивопоказаны поэзии. «В степи, где нет культуры, нет сложного и прочного быта, а есть только бродячая кибитка, время и бытие точно проваливаются куда-то, и памяти, воспоминаний почти нет... А воспоминание... и есть поэзия... Оттого-то так часто и бывают истинные поэты так называемыми «консерваторами», то есть хранителями, приверженцами прошлого. Оттого-то и рождает их только быт...» Не случайно в знаменитом стихотворении Мандельштама ностальгический перечень утра ченных навсегда предметов обихода звучит, как признание в любви к уже запретной европейской культуре. «Я пью за военные астры, за все, чем корили меня...» Умный наблюдатель Бунин хорошо знал свой народ и темноты человеческой психики и задолго до революции догадывался, какой там «хаос шевелится». Революционные бесчинства, свидетелем которых писатель стал, утвердили его в истинности давних наблюдений. Каково же было Бунину слышать похвалы русской удали, славословия, адресованные стихии разгула, и прочие пагубные благоглупости! И от кого! От подслеповатых теоретиков, от мудрствующих умниц! «И сколько их было таких! И все, уходя с заседаний, яростно продолжали спорить даже и в прихожей и надевали разные или чужие калоши».

В своем выстраданном негодовании Бунин допускает немало несправедливостей. Под горячую руку ему попадаются Блок, Есенин, Бабель за поддакивание смуте. Но чтобы находить вкус в разрушительном ордынском восторге и красотах слога «Скифов» или «Конармии», эстету нужно сильное удаление во времени. Так мы любуемся на римские руины. Бунину же, очевидцу катастрофы, кровь бросалась в голову от подобных «красот» - были все основания.

Есть и у нас основания для беспокойства за нынешнюю российскую цивилизацию, тем более что она материально слаба и нередко безнравственна и неразумна. Поэтому вышедший том публицистики Бунина «очень своевременная книга», процитирую известного диалектика, который так умело сыграл на национальной склонности к уголовной вольнице и своротил с ее помощью постройку былой цивилизации. Никто не застрахован, мы особенно. Не ровен час погаснет свет, умолкнет телефон, засипит пустой водопроводный кран; в одночасье испуганно позакрываются магазины, страшно зачернеют на вымерших вокзалах толпы; ниже этажом люмпен Олежка поведет, как ящер, головой и вспомнит, что он — царь природы... И мы узнаем о себе и соотечественниках что-то такое, чего лучше бы не знать вовсе.