О романтизме

Знаменитый Московский теоретический семинар Гинзбурга проходил в Физическом институте Академии наук каждую среду на протяжении почти пятидесяти лет. До 1971 года в том же институте работал еще и семинар нобелевского лауреата Игоря Тамма. На него собирались по вторникам, а на гинзбурговский по пятницам, и называлось это – «треп». Начиналось заседание почти всегда с обсуждения новых книг (разумеется, по физике), а потом шли сообщения и доклады. В большой зал института набивалось человек 200, иной раз, когда ожидался особенно интересный доклад, и до 600. Многие приходили просто послушать Гинзбурга. Говорят, когда он по каким-то причинам отсутствовал, заседание получалось скучным, даже если доклад был интересный.

21 ноября 2001 года на юбилейное 1700-е заседание семинара собралась вся научная Москва. Обстановка была самая непринужденная. Звучали шуточные поздравления, пародийные доклады. Гинзбург взял слово последним. Почему-то он принялся читать забавные ИСТОРИИ об актрисе Александре Яблочкиной, собранные в книге Самуила Алешина «Встречи на грешной земле». Гинзбург от души веселился и заражал своим весельем зал, в общем-то не понимавший, какое отношение к юбилею физического семинара имеет актриса Малого театра. Виталий Лазаревич дошел до места, где описывается, как Яблочкина (ее уже вывозили на сцену в кресле), которой по ходу действия нужно было сбросить на пол вазу, никак не могла произвести нужное действие. Пришлось актеру, игравшему с нею в паре, прийти актрисе на помощь. «Ваза упала. Старушка рухнула в кресло, и под аплодисменты ее укатили за кулисы. А я подумал, как важно все-таки вовремя уходить отовсюду. В том числе со сцены. Именно уходить. Не уезжать». Прочитав эту фразу, Гинзбург вдруг посерьезнел и, оторвав глаза от книги, произнес: «Присутствующие, вероятно, уже поняли, почему я прочел здесь эту историю про Яблочкину. Не хочу дожидаться того времени, когда я уже не смогу приходить на семинар на своих ногах. Сегодняшний семинар - последний семинар Гинзбурга».

Академик Гинзбург один из создателей водородной бомбы, теории космических лучей, теории сверхпроводимости и сверхтекучести - достаточно для одного человека. Еще он соавтор идеи высокотемпературной сверхпроводимости. В теорию конденсированных сред и физику плазмы он тоже внес колоссальный вклад. И прочая, и прочая, и прочая. С 1948-го Гинзбург заместитель, а потом и начальник теоротдела Физического института Академии наук фактически мозгового центра нашей теоретической физики. Кстати, именно в этом отделе до последних дней жизни, а самое главное, все годы гонений, работал Андрей Дмитриевич Сахаров. Гинзбург был его прямым начальником и от своего подчиненного ни разу не отрекся.

О романтизме Если и было в нашей советской истории нечто, вызывающее восхищение, то это советская наука, даже более узко - физика, которая вдруг расцвела посреди руин, оставшихся стараниями большевиков от русской культуры. К началу XX века наука в России вполне достигла мирового уровня. Новая власть с учеными не больно церемонилась, но физики, которых тоже сажали и расстреливали, пострадали в значительно меньшей степени, чем, например, биологи или филологи.

В советской физике сложились несколько замечательных научных школ. Удивительно много было в этой науке и ярких личностей. Теоротделом Физического института Академии наук заведовал тогда будущий нобелевский лауреат Игорь Евгениевич Тамм. Под его руководством и начал свою карьеру Гинзбург.

На словах превознося науку до небес, власть к ученым относилась с большим подозрением и опаской. Но ей нужно было заполучить новое страшное оружие, и она вкладывала в физические исследования огромные деньги. Физикам платили очень высокие зарплаты, и правительство могло оставить без электричества целый город, чтобы обеспечить энергией один физический эксперимент.

Да, ученые были прикованы к своим письменным столам и установкам, как рабы к галерам, но не цепями, а фантастическим энтузиазмом. Природу тогдашнего романтизма Виталий Лазаревич объясняет так: - Кажется, в 1957 году, я точно уже не помню, это было самое начало оттепели, в Москву после долгого перерыва приехала делегация первоклассных физиков, и среди них был Фримен Дайсон, очень крупный ученый. Тогда наука была на высоте, семинар Ландау еще действовал, и вообще все блистало. Дайсон, когда вернулся, написал статью, в которой попытался ответить на вопрос: «Откуда у этих людей столько энтузиазма? У них же в стране ничего нет». Действительно, СССР невозможно было сравнить с процветающей Америкой. И Дайсон дал ответ, по сути повторявший вопрос: «У них же, кроме науки, больше ничего нет». И я долгое время был с ним совершенно согласен. Наука для нас была, как наркотик. Она нам заменяла все на свете. Мы ею жили. Уйдя в нее с головою, мы не замечали ни отсутствия свободы, ни постоянного дефицита. Теперь дефицита нет. Свобода слова - есть.

Это все вранье, будто ее нет. А люди работают мало и плохо. Конечно, зарплата низкая. Многие уехали, другим приходится мыкаться, ездить на заработки за границу. Но все это не объясняет того упадка, который я наблюдаю в научной среде. В академии оживление начинается только во время выборов. Тогда глаза загораются, и все пытаются либо сами пролезть, либо когонибудь протолкнуть своего. И тут-то я понял, что Дайсон прав только отчасти. Огромную роль играло то, что наука была необычайно престижной. После испыта