Метаистория

Не прошло и тридцати лет, как у нас вышло в свет одно из самых прославленных гуманитарных сочинений второй половины ХХ века - «Метаистория» профессора истории сознания Калифорнийского университета в Санта-Круз Хейдена Уайта. Это классическое В 60-80-е годы мыслители Старого и Нового Света, и Уайт в их числе, вдруг пристально взглянули на историографию предыдущего века, применив к ней современные лингвистические и литературоведческие приемы. Результат получился ошеломительным. Почтенная университетская дисциплина была перевернута с ног на голову, и от ее научного статуса ничего не осталось. Оказалось, что нет никаких объективных исторических фактов, нет никакого «на самом деле» и «жили-были», а есть только наши рассказы об этом, а значит, множество интерпретаций истории. Оказалось, что любому пониманию реальности предшествует язык, перерабатывающий и оформляющий ее. Этот тезис был настолько радикален, что вызвал настоящую бурю в историографии.

Так постепенно размывалась грань между историей-history и историей-story, между историей-архивом и историей-литературой. Вопрос «Как рассказывать об истории?» стал основным. Одну из главных своих мыслей Уайт формулирует так: содержание трудов историков «по своей природе в общем смысле поэтично, а в частности лингвистично». Исходя из нее он выделяет несколько типов исторического повествования: есть сюжеты комические, есть трагические, есть сатирические, а есть романные. Как вы думаете, к какому типу в таком случае относится «Краткий курс истории ВКП(б)»? Правильно, к последнему. Могучие враги - царизм, помещики, капиталисты, героическая борьба, в центре архетипический герой романа, вундеркинд и гений Ленин.

Для Хейдена Уайта выбор между разными способами рассказать историю - это выбор между разными возможными вариантами будущего. И это главное. ЕЛЕНА СТАФЬЕВА ГРИГОРИЙ ПЕТРОВ Жильцы нашего дома М.: Иностранка, НФ «Пушкинская библиотека», 2002 о, что наTo ша с вами сегодняшняя действительность опасна и многослойна, что в ней обитают странные и подчас зловещие существа, ни для кого не новость: не первый день на свете живем, Мамлеева с Пелевиным все читали. Другое дело, что вся эта повседневная чертовщина может быть не жуткой и угрожающей, а понятной, привычной и на гоголевский манер прирученной: на чёрте при желании можно запросто слетать в Петербург, а мощи святителей чудо как хорошо помогают от пьянства. Именно этот по-фольклорному естественный, но в то же время совершенно неожиданный - взгляд на волшебство, насквозь пропитавшее наш быт, содержится в повести Григория Петрова «Жильцы нашего дома».

Повесть делится на десять рассказовглав, объединенных сквозными персонажаМИ личностями в большинстве своем неординарными и загадочными. Во-первых, все они теснейшим образом связаны с миром духов: и блаженный дворник Еким Капитонович, в течение сорока дней после собственной смерти приходящий подметать вверенный ему двор; и Нина Гавриловна с шестого этажа, посещаемая неупокоенными душами мертвецов; и странный молодой человек Рудик, женившийся на девушке из своего сна. Во-вторых, даже те события, которые вроде бы происходят с героями в реальности, непостижимым образом перетекают в иную, мифогенную плоскость: пьяница с пятого этажа Дворянкин отправляется на Брянщину, дабы исцелиться от алкоголизма, а вместо этого наяву встречается со своими именитыми предками - баснописцем Крыловым и поэтом Тютчевым. Художник Шилобреев едет в подмосковную усадьбу заработать денег написанием портрета хозяйки, а оказывается втянут в бандитские разборки Вокруг заколдованного клада, зарытого во времена помещицы Салтычихи. Салазкин с первого этажа приезжает на Урал раскапывать средневековые могильники, а попадает в «аномальную реальность» XVII века и видит двух повешенных разбойников. Отставной полковник Еськов ищет на Байкале золото Колчака, а находит монеты, несущие Древнее проклятие. Изумительно простая, фольклорно-сказовая проза Петрова вызывает тем не менее огромное количество литературных ассоциаций: на ум приходят и Борхес с его преувеличенным стилистическим лаконизмом, и сюжетная перенасыщенность Павича, и древнерусская агиография с ее странными, слегка придурковатыми святыми и страстотерпцами. Однако, несмотря на обширный культурный бэкграунд, «Жильцы нашего дома» остаются очень русской прозой медлительной, магической и заунывной, похожей на хор пьяных голосов, теплой июньской ночью ни с того ни с сего затянувший «Ой, мороз, мороз».

ГАЛИНА ЮЗЕФОВИЧ