[Без Заголовка]

ти были столь мощными, что мы часто старались подражать ему в его отсутствие. Даже его акценту», вторит ему художник Анатолий Брусиловский. При этом «инаковость» для самого Соостера была лишена скандальной политической окраски: она была для него органична. Все выходило само собой. Один раз в жизни, после ссоры с Хрущевым, он нарисовал откровенно диссидентский рисуHOK карикатуру на членов Политбюро, изобразив их в виде смешных и мерзких рыб (она сохранилась и висит на выставке в Таллине). Прочее же его искусство вещь чистая, метафизичная, загадочная. Тем и интересная.

Соостер-живописец рисовал яйца. На вопросы художников, чем он занимается, отвечал: «Я сейчас занят яйцами? Яйцо это символ жизни. Яйцо это рождение». Рисовал рыб, просвечивающих внутри яйца, глаз внутри яйца или «четвертованные» яйца со стерильной пустотой внутри. Другой постоянный и бесконечный мотив какие-то органические формы: не то деревья, не то растения, которые сам Соостер называл можжевельниками (дань своему эстонскому происхождению): «Как-то раз мне приснился сон, цто я долзен нарисовать сорок тысяц моззевельников! Вот, сейчас иду рисовать. Такая стуцка!». (Акцент Соостера был полуэстонский-полугрузинский: русский он выучил в лагере у зэков с Кавказа.) Все вместе - рыба, яйцо, дерево - архетипы языческо-христианской культуры, первоформы, на которых художник оттачивает свое мастерство. Арсенал мотивов небогат, вся интрига работ в композиционно-цветовой вариативности, в фактуре многослойной, тяжелой живописи. Потому вроде бы Соостера можно счесть просто архаическим формалистом.

Но сюжетная простота его картин объясняется их глубинным мифологизмом. «Все искусство Юло изначально мифологично, содержит в себе миф, все оно, в сущности, единая мифологема», – пишет в своей книге о Соостере Илья Кабаков. «Описывая признаки этого мифа, я отдаю себе отчет в том, что говорю о достаточно известном, говорю почти общее место. Но что же делать?.. таково и свойство мифабыть общим местом. Ведь? «оживление», наполнение дает мифу наше собственное воображение?». К этому зрительскому воображению и была обращена живопись Соостера.

Потому что Юло Соостер - не мифолог-архаик, а самый настоящий сюрреалист, работавший с той свободной чистотой, которую не могло позволить себе московское искусство подполья, слишком социально озабоченное и фрустрированное столичной близостью к власти. Искусство Соостера, зацепившего в довоенной Эстонии кусочки вольного художественного образования, раскрепощенный психологический эксперимент с фантазией - своей и зрителя. Это, собственно, и было предметом занятий классических сюрреалистов 1920-1930-х, но сюрреализма не было в русском искусстве до Соостера, что делало актуальными его экзерсисы 60-х.

Потому из картин Соостера, висящих на выставке в Эстонском художественном музее, интереснее чистые глюки, лишенные культурологических рыбно-можжевеловых драпировок. Вроде женского торса на фоне неба (похоже на классическую работу 34-го года «Изнасилование» сюрреалиста Рене Магритта, только у него вокруг «ню» клубится мужская шевелюра, превращающая тело в лицо). Или вроде удвоенных губ, становящихся фантастическим, непристойно-двусмысленным органом. С другой стороны, невинные по сравнению с работами-галлюцинациями «окна» Соостера (в них реалистические морские или городские пейзажи как бы вываливаются через «проёмы» в глухой картине-стене) в таком контексте кажутся тоже иллюстрацией из учебника по психологии. Это своего рода модель работы сознания, впускающего внутрь себя житейские образы. Стоящий перед картиной зритель словно смотрит на внешний мир глазами автора, оказавшись в его черепной коробке, и одновременно изнутри видит череп с квадратными глазницами.

Однако на выставке живопись занимает лишь первый зал, самый декоративно-парадный. А весь основной ее объем отдан сотням листов графики, без устали производимой Соостером от жестких натуралистичных зарисовок лагерных времен, чудом вывезенных на волю, до традиционных «глаз» и «яиц» конца 60-х. (Заметим, что графика – книжная, разумеется, была единственным официальным лицом неофициального художника Соостера, даже не состоявшего в МОСХе, но популярного у московских издательств.) Эти бесконечные разностильные рисунки - абстрактные, геометрично-минималистичные, эротические, сюрреалистические, психологические и есть самая доскональная документация работы сознания, старающегося раскрепоститься и слиться с подсознанием.

Следуя все тем же сюрреалистам с их методами «автоматического письма» и «наркотического рисования», Соостер часто развлекался тем, что капал тушью или акварелью на бумагу, а потом бессмысленные кляксы превращал в сюжетные наброски или изящные абстрактные композиции. Мышление здесь боролось с физиологией, мозг с рукой, сознание с бессознательным. Так вот многодельная, фактурная живопись была для Соостера эквивалентом этой рождённой из стихийных клякс графики, уравновешивающей чистую импровизацию. В рисунках Соостер был свободен, в них появлялись новые безумные идеи и образы, в живописи они обкатывались и окультуривались. Потому в итоге получается, что самое интересное у Соостера - не картины вообще, а рисунки, мало известные широкому кругу зрителей. Памятник жертвенному творчеству художника, ушедшего от жены и детей и проводящего круглые сутки в неухоженной мастерской наедине с листом бумаги. Цель этих бдений - окончательная внутренняя свобода.

А то, что европеец-рационалист Соостер искал ее надрывно и самоистязательно, может засвидетельствовать вдова: «Он все хотел испытать на себе, все попробовать? Он не раз стоял под проливным дождем, слушая, как гремит гром и сверкают молнии, он лежал в снегу до замерзания, он привязывал себя ночью к дереву, так ему хотелось увидеть луну? сквозь сон? Принимал морфий, курил гашиш. И все это для того, чтобы научиться передавать человеческие чувства в рисунках и картинах». Даже смерть Соостера в его мастерской в октябре 70-го окутана тайной - вроде бы не обошлось без передозировки. И это был один из первых в Москве случаев подобной смерти, очень «западной», «продвинутой» и вольной.

«Западности» и вольнице учил Юло Соостер московскую арт-тусовку в гораздо большей степени, чем сюрреализму, фрейдизму, восточной философии - хоть и этому тоже. Художники-нонконформисты обязаны ему прежде всего не заимствованными приёмами или образами хоть и ими тоже. Главное в Соостере - необычайная широта поведения, чувства и взгляда. Личным житейским примером учил он в 60-е азам современного искусства, хоть сам и оставался в сюрреалистских 20–30-х.

В фотографии есть такое понятие: «рыбий глаз». Это когда специально устроенный объектив камеры захватывает чуть более объемную панораму, чем обычный. Таким «глазом» обладал и Юло Соостер, похожие перспективы изображал он в своих книжных иллюстрациях. А еще Соостер рисовал рыб и глаза.