Радикальный лексикон

Старые картины и скульптуры Гриши Брускина теперь превратились в новые тарелки и статуэтки

Eсли вы ничего не знаете про Гришу Брускина (например, не знаете того, что шесть его произведений 7 июля 1988 года были проданы на московском аукционе советского современного искусства Sotheby's за фантастическую сумму в 503 тысячи 800 фунтов стерлингов) и не успели заглянуть в Москве в Отдел личных коллекций ГМИИ им. А. С. Пушкина, где осенью уже показывали брускинский «фарфоровый проект», то вам самое время отправиться в Петербург. Ведь выставка «Всюду жизнь» в Русском музее В некотором смысле ретроспектива художника с двумя его главными тематическими циклами. Условно говоря, еврейским (аллегорические фигуры на фоне скорописного хасидского текста) и соц-артовским (безжизненные пионеры, генералы, врачи, зэки со знаковыми аксессуарами вроде модели Мавзолея или плаката «На свободу с чистой совестью» в руках). Но только все эти излюбленные брускинские мотивы теперь перенесены на фарфоровые тарелки, а излюбленные брускинские герои превратились в фарфоровые скульптуры.

Гриша Брускин заказал осуществление своего проекта Дулевскому фарфоровому заводу, некогда выпускавшему знаменитый кузнецовский фарфор. И уверяет, что тем самым наследует самим мирискусникам и авангардистам начала прошлого века, «приспособившим фарфор к своему творчеству». То есть это «офарфоривание» сродни «обронзовению» не досандра Бродского молодой архитектор Кирилл Асс закрыл белые стены и окна музейных залов крашенными в глубокий серый цвет фанерными щитами. И на этих щитах висят тарелки и подставки со скульптурами. Непривычно, ведь фарфор принято у нас выставлять в стеклянных витринах, а не вешать по стенкам. И это серьезное отношение к щитам, цвету, свету, развеске и даже авторским экспликациям, отпечатанным на полупрозрачной пленке, очень показательно. Проект Брускина сугубо вещественный: его надо трогать руками. Проект, в котором материал имеет важную, роль.

Белые фарфоровые статуэтки серии «Всюду жизнь» должны напоминать сталинские довоенные садово-парковые статуи. Собственно, так и родилась идея с Дулевом: еще в начале 80-х Брускин покрасил белой эмалью свои огромные бронзовые скульптуры, подразумевая какую-нибудь пресловутую «Девушку с веслом». Посмотрел и подумал о фарфоровых балеринах на комоде. Кобальт и золотая гравировка (знаменитая цитата из Николая Островского про жизнь, которая дается человеку один раз) на ободках блюд из серии «Фундаментальный лексикон» отсылают к послевоенным имперским сервизам 40-х. Ну а сероватые тридцать четыре тарелки серии «Азбучные истины» (по числу букв русского алфавита и вдобавок цитата-эпиграф из дореволюционного учебника грамматики) - это уже те «тарелки мелкие», которые так любили в общепите. Брускин пускает в дело весь фарфоровый арсенал советской эпохи, «поме

Вот мальчик с аэропланом, вот генерал с «картой изгнания немецко-фашистских войск из пределов СССР», вот пограничник с собакой, а вот учительница со схемой циркуляции крови в организме. Брускин перетащил этих монстров на тарелки или холсты будто бы из собственных воспоминаний. Просто стерев при этом случайные черты, расчеловечив людей, которые превратились в отвлеченные знаки. Более того, в тех же «Азбучных истинах» он вообще использует реальные плакаты по гражданской обороне и реальный учебник русского языка для иностранцев. И не он, а кто-то, навсегда оставшийся неизвестным, когда-то изображал санитаров, вкалывающих корове какуюто полезную вакцину, или придумывал фразы типа «Ж Живопись отражает действительность в художественных образах» или «Ы — «Ыйбен В средневековой Корее «Армия справедливости». Маразм заразителен, и Брускин-антрополог заразился им в своих ностальгических блужданиях по СССР. Ему, в отличие от коровы, уже не поможет никакая вакцина. Зато его трагический опыт спасителен для зрителя.

Впрочем, в двух сериях, детском «Букваре» и сюрной «На краю», Брускин в качестве невменяемого текста к картинкам использует вполне вменяемую «карточную» поэзию Льва Рубинштейна, который так же, как Брускин, жонглирует знакамиклише. Только словесными, а не визуальными, но также обобществленно-абстрактными. Вроде «Саша Смирнов имел привычку пердеть в помещении» или «Всю ночь мне снились пограничные области бытия». И совмещение изображения и подписи, мало подходящих друг другу, должно усиливать абсурд единого образа, взрывая его изнутри. Так, чтобы советский «фундаментальный лексикон» наконец рассыпался по листочку.

Но так было, когда «Азбучные истины» или «Букварь» существовали в виде картин-инсталляций. Теперь же, превратившись в «сервизы для духовной пищи» (еще одно определение Брускина, обыгранное им на вернисажном перформансе, - особо приближенные к художнику гости удостоились чести поесть с тарелок-артефактов), они вдруг обрели уютную и обольстительную Новый материал (фарфор) и крайне «содержательная» форма (тарелка) обрекли на неожиданные метаморфозы диссидентское искусство Брускина, только прикиДывавшееся рантным, ностальгичным и конформистским. На ставке оно в самом деле сочится умильностью И самодовольством. Мягкий салонный фарфор сопротивляется пафосности и радикальности. Солдаты, врачи И пионеры Брускина выглядят теперь симпатичными и вызывают желание их потрогать, погладить, поставить на полку.

А значит, именно в фарфоровой части долговечный проект Гриши Брускина, в рамках которого он сливается с языком и стилем страны своего пионерского детства, перешел в победную стадию. В брускинском мире хочется жить, его хочется разглядывать и им обладать. Универсум Николая Островского, вакцинированной коровы, пердящего Саши Смирнова перестал выглядеть тотальным безумием.

В вернисажных разговорах Брускина стали упрекать в салонности и коммерциализированности. Нового ничего не сделал, старые работы превратил в сувениры-товары. Все чистенько и красивенько, аж жуть. Но настоящая жуть в том, что Брускин торгует запретным ей по погибшей стране, по коммунистическому раю, по школьным годам. И его некорректное предложение не может не рождать спрос. Это ли не радикализм?

Надо бы взять тарелочку с зайчиком да грохнуть об пол. Но материал сопротивляется священному гневу. Уж больно тарелочка хороша...