Политграмота

Инструментарий

Язык политики, как язык самостоятельный, узнаваемый, в России не сложился. Он всегда являл собою смесь иноязычных заимствований или, еще хуже, русских калек с тех языков, где политический язык был давно отработан.

Один знакомый историк обнаружил в архиве документ петровского времени, откуда запомнил совершенно непонятное, но вполне шикарное слово (слушайте внимательно) «занепопреблагорассмотрительствующегося». Именно так, в родительном падеже, он его и запомнил. Так - не без труда запомнил его и я.

Политический язык раннего советского времени как будто бы придуман Зощенко. Это был в сущности язык гимназистоввторогодников. Тут потрудилось и всяческое «искусство коммуны» с его страстью к аббревиатурам, сложносокращениям и вообще к экономии. Так возникали земшары, оргвыводы и прочие замкомпоморде.

Язык брежневской поры сакральный византийский язык, где слова не означали в сущности ничего. Было важно лишь то, кто и при каких обстоятельствах их произносил. То есть текст имел какой-либо смысл только лишь в контексте. Эту особенность чудесным образом эксплуатировали художники и поэты соц-арта. Как забыть неземное сияние, излучаемое такими монстрами, как «надо утрясти», «подработать вопрос», «задействовать ресурсы», «выйти на уровень второго зама первого отдела шестнадцатого управления»? Инструментальные возможности этого языка гениально использовал Горбачев. Его речевое поведение никаким образом не было связано с его целеполаганием - он по-шамански гипнотизировал собеседника. Значение его речей прояснялось, как правило, лишь после того, как происходило то, что являлось их следствием. «Ах, вот что он, оказывается, имел в виду!» Короче говоря, советский политический язык политическим языком не являлся. Это был язык идеологии, ибо идеология подменяла политику.

Язык политики меняется в той мере, в какой меняются политики. Эти, новые, за редким исключением в ВПШ не учились. Многие из них просто нигде не учились. В политику косяком потянулись люди из абсолютно разных сфер деятельности, разных поколений, разных уровней образованности. Новый политический язык еще не скоро найдет своего исследователя, своего летописца и своего Михаила Зощенко. Теперь можно лишь сказать, что это тот котел, в котором переплавляются остатки старосоветского бюрократического языка и языков коммунальной кухни, окраинного барака, строительной площадки, казармы, зоны, юридической консультации, молодежной дискотеки и университетской кафедры. Криминальная составляющая наиболее заметна и наглядна. Короче - «очередная разборка в коридорах власти по поводу правового беспредела». Новый политический язык еще не устоялся, еще не стал полноценным объектом художественной рефлексии, ибо сам находится в художественной стадии. Анализировать его рано. Наблюдать за ним интересно.

А что будет? А то будет, что если в стране возникнет вдруг ситуация информационной прозрачности, а власть почувствует себя, как в рентгеновском кабинете, и, главное, если она научится воспринимать эту ситуацию как должную, то, возможно, и сформируется у нас настоящий политический язык, где слова будут означать ровно то, что они означают. Вообще же язык политики не должен отличаться от языка нормального грамотного гражДанина. Лишь при этих условиях возможен диалог, а не сумма монологов, что мы имели всегда и что имеем на сегодняшний день.