Люрекс с брюликами

Лед я вспоминаю минут через десять этого мельтешения, но, увы, ванночка для льда пуста. Тогда я, забыв обо всем, хватаю из мини-бара бутылку джина и прикладываю ее к глазу. То еще зрелище: шесть утра, Канн, в кровати лежит «Крупская» с бутылкой под глазом! Наконец в холодильнике вода замерзла, и я следующие два часа лежала со льдом. К 9 утра у меня жутко заныл зуб, и мне стало ясно, что я пойду по лестнице представлять Россию не с синяком, а со здоровенным флюсом...

Люрекс с брюликами Зато в этом мае я чувствовала себя опытной светской львицей. Жила я теперь в самом «Карлтоне». Когда я вошла в свой номер, то поняла, что в прошлом году жила в хлеву. Все здесь еще круче, все горит и сверкает, полотенец уже не стопка, а целый Монблан, на столе шампанское и конфеты, в ванной радио с двумя программами: хочешь слушаешь попсу, хочешь - джаз и классику. Ночью посмотреть на знаменитую лестницу уже я водила актера Сергея Дрейдена, который в «Русском ковчеге» играет маркиза де Кюстина. Впрочем, он не испытал к красному ковру никакого пиетета, сказав лишь только: «И вот из-за этого весь сыр-бор?!» В парикмахерской на соседней улочке позади «Карлтона» меня встретили как старую знакомую - в прошлом году я здесь же делала прическу. Я принесла им прошлогоднюю записку, написанную Парфеновой по-французски: «Мадам, месье! Я - русская актриса. У меня сегодня парти и лестница. Прошу сделать мне вечернюю прическу - только феном, без начеса, не стричь, не красить и ни в коем случае не поливать меня серебром. На все это я могу потратить 500 франков». Хозяйке я вручила здоровенную плитку шоколада с видом Петербурга. Она чуть ли не взлетела от счастья, правда, свои теперь уже 50 евро все равно взяла. И опять попыталась, как и год назад, украсить меня блестками, жестами показав, как замечательно я буду блестеть под лучами прожекторов. Я снова представила себя на лестнице с головой, политой серебрянкой, и меня охватил ужас. «Мадам, вы не понимаете, это будет очень красиво! Манифик!» Они все в Каннах все время твердят «шик», «манифик». Но я настояла на своем и лаком с блестками полить себя не дала.

Я уже знала по прежнему опыту, что фирма Chopard рано или поздно меня найдет, с тем чтобы я «оказала ей честь» надеть для лестницы ее драгоценности. В прошлом году мне позво нили в номер за два часа до церемонии и спросили, какого цвета у меня платье. С моим давно забытым английским мне трудно было вспомнить слово «сливовый». Но выкрутилась: «Цвета старого французского вина». — «О, мадам, ля-ля, бьен, тре шик, манифик!» Крашусь я, потом наклеила ногти и вдруг понимаю, что мне молнию на платье с этими ноготками никак не застегнуть. Телефон кнопочный, номер тоже не набрать. Зато у телефона ручка лежит, я и набрала ручкой номер Мозгового: «Леонид Павлович, вы молнию мне не застегнете?» - «Сейчас приду». Стук в дверь. И вместо «Ленина» в номер входит ослепительный, высоченный мужик в бабочке с чемоданчиком, пристегнутым K руке, и с глазами цвета сливы. Chopard! А в чемоданчике чего только нет! Колье, браслеты, серьги, клипсы, жемчуг, золото, платина, гранаты, рубины и еще куча всего сверкающего. Выбрала платиновое колье и платиновые же клипсы с тремя бриллиантами и двумя аметистами. Чемоданчик унесли и под дверью поставили телохранителя: он еле-еле «Ленина» ко мне в номер впустил. А потом я и бодигарда пригласила зайти в номер мы же русские, неудобно человека под дверью держать.

В этом году меня поймали прямо в фестивальном дворце, после пресс-конференции и перед лестницей. Сказали, что звонят мне с утра и вот только теперь им кто-то объяснил, что у русских пресс-конференция. Хочу ли я что-нибудь надеть? Я, конечно же, хотела, и меня завели в дамский туалет, один охранник с чемоданчиком зашел со мной, второй остался снаружи. Мне показали роскошный гарнитур с изумрудами, но, увы, он не подходил к костюму, как и рубины, жемчуг я не люблю, а вот бриллиантовое колье из трех цепочек и серьги с бриллиантами - было то, что надо. Расписалась впопыхах и даже не посмотрела на сумму в прошлом году это было 15 тысяч долларов. Слава богу, что меня не ограбили. Тем более что Давид, которого мне приставили, оказался очень легкомысленным охранником и все время меня «терял». Правда, по лестнице шел за мной, как и прошлогодний Мишель, и фильм смотрел в соседнем ряду, сзади. А на приемах я его практически и не видела.

Лестница В прошлом году на церемонию мы ехали от гостиницы в кортеже из серебристых «сигар» «Рено». Смешно - от отеля два шага, но, как говорится, «ноблесс оближ». У отеля стоит вся делегация - Сокуров, актеры, директор «Ленфильма» Виктор Сергеев, Швыдкой подошел из «Карлтона», охранник Мишель здесь же. Сокуров из-за Швыдкого очень переживает: в Канне считается моветоном, если фильм представляет официальное лицо. Ну да ладно. Как только мажордом - честное слово, не знаю, как его назвать - лакей, швейцар, в общем, человек, который подает тебе руку, чтобы сопроводить в лимузин, сажает тебя в «сигару», у фестивального дворца зажигается огромный экран, и люди, вся эта огромная толпа, собравшаяся на набережной, и у лестницы, и в зрительном зале, наблюдает за тем, как вы выехали, за мотоциклистами в белых крагах, за сиренами и клаксонами, звучащими в течение всего пути. В первой машине - Сокуров, во второй - мы с Мозговым и Мишелем, дальше все остальные. У лестницы встречают два ажанаполицейских. Ровно десять. Мы вступаем на ковер. Сокуров шепчет: «Маша, успокойся. Улыбку!» Звучит 23-й концерт Моцарта выбор музыки за режиссером фильма, кстати, и в этом году Сокуров тоже «поставил» 23-й, но другой кусок, и мы начинаем подниматься. Впереди идет Александр Николаевич, за ним я, затем Арабов с Мозговым. Мишель в десяти шагах сзади. Ноги дрожат, вымученная улыбка, хорошо, правда, не слетаю со шпилек. Вспомнила понятие «сценическое движение», и все пошло легче. «Машенька, останавливаемся, разворачиваемся, кланяемся направо, теперь налево», - Сокуров попрежнему мною руководит, и я расслабляюсь. А наверху нас ждет Жиль Жакоб с женой. Тогда я еще не знаю, что это знак особого уважения и так приветствуют далеко не всех. В этом году все было уже поспокойнее, да и не ехали мы на «сигаре»: просто перешли из одного зала дворца в другой - через лестницу, конечно, и опять наверху Жакобы стояли. Парфенова - умница: узнав, что у меня лестница в этот раз не вечером, а в 16.30, придумала более-менее демократичный костюм цвета слоновой кости. Брюки широкие сшиты на матовую сторону, пиджак на блестящую и сверху обтянут такой черной прозрачной

сеткой, рукава такими фонариками-буфами, а на них вышито по попугаю: я где-то вычитала, что сейчас без вышивки никуда. Так что чувствовала я себя нормально не Дунькой, которую пустили в Европу. Хотя все время улыбалась, надеюсь, что не очень глупо. И эту, словно приклеенную, улыбку я согнала со своего лица, как и в прошлом году, только в номере.

Комплексы Еще одна удивительная история случилась со мной на следующий день после показа «Ковчега». Отстрелявшись на пресс-конференциях, я впервые за два года решила погулять по городу. Ушла вглубь, к нормальным людям, которые тебе улыбаются не потому, что ты идешь по лест нице, а просто так. И вот опьяненная, счастливая, с сияющим и, наверное, бездумным лицом на одной из улиц я вижу каких-то темнокожих парней, останавливающих прохожих: ктото с ними говорит, кто-то уходит. Они меня останавливают и начинают говорить по-французски, потом по моей просьбе переходят на английский: «Мадам, вы должны расписаться!» Я как истинно советский человек немедленно пугаюсь и спрашиваю, зачем. Африканец делает строгие глаза и так же строго спрашивает: «Мадам, вы хотите, чтобы в Африке был мир?» – «Конечно, хочу, чтобы в Африке был мир, пожалуйста, за это я распишусь». «Тогда вот здесь, пожалуйста». Почему-то в последний момент я написала фамилию Иванова, правда, указала, что из России. Расписываюсь и вижу, что против других фамилий стоят какие-то цифирки. Спрашиваю, что это, а мне в ответ: «Это деньги, мадам.» Какие деньги?» Парень отвечает столь же строгим голосом: «За мир надо платить!» Но поскольку я уже шла легкая и счастливая и при этом совершенно пустая, накупив кофе и какую-то мелочовку, мне нечем было заплатить за мир в Африке. А он указывал на мою сумку и все повторял: «Поищите хорошенько, мадам!» Он был так настойчив, что, если бы у меня и вправду были хоть какие-нибудь деньги, я бы ему все их отдала.

Сокуров Я субъективна, конечно же. Но мне кажется, что над Сокуровым Канн просто издевается. Тем, что все время приглашает его и ничего не дает. Мнето на это совершенно наплевать. Сокурову, похоже, тоже, по крайней мере внешне. Я всегда думала, что «Золотую пальмовую ветвь» дают тем, кто что-то новое придумал, а, оказывается, у кого интереснее, тому приз и достается. Так ведь это совсем другое! Как не оценить, скажем, хотя бы операторское мастерство «Тельца», а сейчас Сокуров вошел в историю кино своим фильмом-кадром. Вот все эти бесчисленные «Пианино», «Пианистки» и «Пианисты» (может, стоило назвать наш фильм как-нибудь вроде «Русского пианино»?), я уверена, не останутся в истории кино, хотя работы вполне стоящие. Да что Канн, жюри, я во второй раз прохожу через это через злость, колючесть и кусачесть наших журналистов. Ну да, красиво, говорят мне они, но ведь там один только Эрмитаж. А одна питерская очень хорошая журналистка сказала: «Ну это просто реклама Эрмитажа». Да. Между прочим, задание у Сокурова было именно таким. Но как это снято и во что превратилось! В русскую историю. Лелуш тоже вроде бы снимал рекламу «Мустанга», а получилась «Мужчина и женщина»... Но вся разница в том, что «Мужчина и женщина» - коммерческое кино, а у Сокурова такого кино не бывает. Канн все-таки сносит в сторону коммерческого кино, что бы там ни говорили. Помните «Комнату сына» Нанни Моретти? Ну да, все хорошо, очень мелодраматично, но это на порядок ниже и по идее, и по исполнению. Сокуров делает цельное кино, и даже когда ему нравится какой-то кусок, но при монтаже становится понятно, что он выбивается из общего строя, режиссер его безжа лостно режет и это правильно.

Да черт с ним, с Канном. Я все время повторяю одно. Очевидно, Господь Бог мне улыбнулся и сделал подарок - работу с Сокуровым. А Сокуров подарил мне целый мир потрясающих и замечательных людей, с которыми я не была знакома. И подарил мне себя саму, какую я никогда не знала. Вот мне очередные умники журналисты все время задают еще один дурацкий вопрос: «А вам не обидно, что вы все время в та ком гриме снимаетесь и такие роли играете, что вас не узнают на улице?» Они не понимают, что это же величайшее счастье для актрисы сыг рать так, чтобы тебя не узнали. Даже в Доме кино на церемонии «Ники» меня все время пыта лись согнать с мест для номинантов, пока Соку ров не повернулся из переднего ряда и не рявк нул: «Она будет сидеть здесь!» Я и сидела - до тех пор, пока не пришлось пойти на сцену. Это, между прочим, чистое продолжение известной истории про Золушку.