Конец цитаты

В Третьяковской галерее открылась выставка «Арнольд Шёнберг – Василий Кандинский. Диалог живописи и музыки». Композитор и художник нашли друг друга, чтобы перевернуть все искусство XX века

Выставка «Арнольд Шёнберг Василий Кандинский. Диалог живописи и музыки» устроена с подачи венского Центра Арнольда Шёнберга к 50-летию со дня смерти композитора. Но умер он в июле, а не в ноябре. И такая же неувязка вышла с названием. Коль первой в диалог вступает живопись, то естественнее было на первое место поставить имя живописца, на второе - музыканта, а не наоборот. Но по причине печального юбилея Арнольд Шёнберг главнее. К тому же в экспозиции выставлены не только партитуры его пьес, но и художественные работы. Более того, их в три раза больше, чем работ Кандинского из собрания ГТГ. В титаническом творчестве Шёнберга встретились живопись и музыка.

Так что Кандинский тут только фон. Так сказать, зал, восторженно аплодирующий бенефису великого австрийца. Василий Васильевич действительно по-ребячески обожал Шёнберга, забыв, что он старше его на восемь лет. Кандинский не только вдохновлялся музыкой, но и пропагандировал картины. Коллеги его не понимали, например, соратник по объединению «Синий всадник» художник-экспрессионист Август Макке называл сделанные Шёнбергом расплывчатые портреты мрачных персонажей с горящими глазами не иначе как «зеленоватыми лепешками с астральным взглядом». Справедливо, пожалуй. Шёнберг останется в истории лишь великим музыкальным реформатором со славой провокатора, что тоже немало.

В течение всей жизни Шёнберг, иногда не желая того, оказывался в центре разных скандальных событий. Венский союз композиторов отказал ему в членстве только из-за одного аккорда, прозвучавшего в получасовом сочинении. Имя его, согласно байкам, было известно даже простым солдатам. Когда Шёнберга как-то спросили: «Вы и есть тот самый знаменитый композитор-скандалист?» – он ответил: «Надо же кому-то быть Шёнбергом, вот я и стал им». Что же значит быть Шёнбергом?

Его открытия - атональная (бестональная) музыкальная система и додекафонный (по-гречески двенадцатитоновый) метод композиции. Шёнберг заменил классическую игру гармонии и дисгармонии, консонанса и диссонанса равноправием всех тонов гаммы «эмансипацией диссонанса». В его музыке - цитируем автора «грандиозное разнообразие диссонирующих звуков уже не уравновешивалось некоТорыми вкраплениями тональных аккордов». Ну а система додекафонии – это «метод композиции с двенадцатью неповторяющимися тонами». На практике это выражалось в том, что музыка сочиняется при помощи серий из всех двенадцати существующих нот гаммы, то есть семи белых и пяти черных фортепианных клавиш. Причем однажды прозвучавший тон может быть использован не раньше, чем прозву чат остальные одиннадцать; тоны в каждой серии неповторяемы.

Как видно, правила жесткие и на вид выморочные. Композитор обязан конструировать все эти последовательности. Но с тем, чтобы в дальнейшем буквально сжиться с этой системой. И уж если отступит от нее, то опять же по определенным правилам, из следования которым возникают разные стили, школы и течения в додекафонии. Эти правила становятся для автора второй натурой, что очень важно.

Ведь рациональность, логичность и сознательная выстроенность додекафонии, а также дисгармоничность и резкость атональной музыки целью имеют выход к дорациональным, инстинктивным пластам сознания, к глубинному познанию себя и мира. Странная музыка Шёнберга - единственно возможная форма обнародования его откровений. «Искусство принадлежит подсознательному! Нужно выражать себя! Непосредственно себя! А не свой вкус или свое воспитание, или свой разум, свои знания, свое умение. Совсем не эти благоприобретенные качества. Но - прирожденные, инстинктивные», еще в 1911 году, до окончательного формулирования принципов додекафонной музыки, заявлял Шёнберг. Между прочим В ответном письме Кандинскому, с восторгом реагируя на его слова об «анти-логическом пути сегодняшней гармонии».

Красный взгляд и желтый звук Собственно, картины Шёнберга - такой же путь к себе, как его музыка. Показательны названия целых серий - «Взгляды» (среди них «Красный взгляд»), «Видения», «Фантазии». Из какой-то бурой хмури выступают призрачные головы, напоминающие лицо самого Шёнберга и одновременно лик Спасителя. Из темноты тянутся куда-то хрупкие руки. Кривые фигуры появляются из ночной черноты. Для автора все это не что иное, как настоящие «внутренние картины», «передача внутренних процессов», и их содержание «не принадлежит воспроизводящему глазу». Не важно, как технически это нарисовано (Шёнберг и сам считал себя «аутсайдером, любителем, дилетантом»). Не важно даже, что нарисовано. Работы Шёнберга порой приближались к абстракциям. Но границы не переходили. Врожденная консервативность художникасамоучки, мечтавшего когда-то зарабаты

вать на жизнь портретами, не допускала подобных радикальных экспериментов. Но первый русский абстракционист Василий Кандинский почувствовал потенциальную готовность австрийского визионера отринуть фигуративность. Как отказался он от гармонии.

В статье «Картины Шёнберга», написанной Кандинским в 1912 году для юбилейного шёнберговского сборника, эти карТины названы «только живописью», то есть чем-то освобожденным от всех профессиональных излишеств. Шёнберг «хочет зафиксировать субъективные «восприятия» и нуждается лишь в средствах, кажущихся ему нужными в данную минуту». Это психологические экзерсисы в дистиллированном виде, лишенные жизнеподобия, сюжетности и огранивающей работы сознания. По крайней мере так видел их сам Кандинский, стремясь к подобному отсутствию. Он написал для Шёнберга либретто («сценическую композицию») «Желтый звук» для возможного музыкально-светового представления без слов и сюжета. «Вы идете гораздо дальше меня в отказе от любой сознательной мысли, от любого жизнеподобного действия. Это, конечно, большое преимущество», ответил Шёнберг, но предложением не воспользовался.

Нет, художник был все-таки большим радикалом, чем композитор. Кандинский не просто «расширял сознание» и запечатлевал свои патологические видения. Он, перейдя к языку абстрактной живописи, пытался манипулировать чужим сознанием. «Композиции» Кандинского должны затащить зрителя в свою круговерть, поскольку Василий Васильевич предугадывал воздействие каждого цвета, каждой точки и линии на живописной плоскости. «Краска клавиша. Глаз - молоточек. Душа - рояль со многими струнами. Художник - рука, приводящая через посредство той или иной клавиши человеческую душу в целесообразное колебание». Самые известные слова из легендарной книги-манифеста Кандинского «О духовном в искусстве». Читать ее не менее неприятно и трудно (несмотря на ясный язык), чем смотреть на картины-фантазмы Шёнберга или слушать его атональные опусы.

Закрытое окно В чем смысл антиклассических реформ Кандинского Шёнберга, придумавших музыку без тональности, живопись без формы, то есть новый язык ХХ столетия? В создании абстракции, то есть в отказе от подражания природе, которое определяло все европейское искусство от Аристотеля до первых модернистов-импрессионистов. Прежде картина была окном в мир, музыкальная пьеса - форточкой, из которой доносились вполне жизнеподобные звуки. Художник или композитор цитировал в меру сил и способностей совершенное произведение Господа Бога, преклоняясь перед демиургической мощью или меряясь с ней силами. Оптика и слух у каждого были различны, но всматривались и вслушивались в одно и то же. Отказ от фигуративности или гармонии фортепианной гаммы означает то, что окно в мир с треском захлопнулось. То, что со времен Шёнберга и Кандинского называют «внутренним миром художника», стало вполне удобным и самодостаточным источником творческого вдохнове ния. Расширять эти источники оказалось возможным разве что за счет внутреннего мира зрителя, экспериментов с его воспри ятием (чего и добивался Кандинский). Божий мир исчерпал свою притягательность. Цитировать сакральный текст стало неприличным.

Кандинский и Шёнберг действитель но бредили одним и желали одного. Но профессиональные достоинства картин Кандинского-живописца, их безупречная композиция, яркие цвета, равно как камуфлирующие заголовки вроде «О духовном в искусстве», мешают увидеть радикальную, космогоническую сущность совершенного Кандинским переворота. Маленькие, незамысловатые картинки плохого художника Шёнберга, вроде бы жизнеподобные и понятные, об этом уходе искусства в себя рассказывают с последней прямотой. Потому они столь ужасны для глаза. Потому на выставке в Третьяковке Шёнберг - главный.

При участии Дмитрия Ухова.