Разговор о рыбе

Читая Павла Чавловича Улитина, воскрешаешь в себе то же чувство, какое появлялось при чтении Василия Васильевича Розанова. То ли это лучшая проза, идеальная проза, та проза, которой она должна быть в райских кущах, то ли не проза вообще. Является ли черная зернистая икра лучшей рыбой? С одной стороны, она вкуснее любой рыбы. С другой, никуда не плывет. Вместо рыбы мелькает разговор о рыбе.

Американцы проще нас. Они говорят fiction. Это fiction? Нет, сэр. Тогда это non-fiction? Тоже нет. Это пластика, стиль в чистом виде. Исполнение. Исполнение желаний. Говорят, стиль - это человек. Но человек, вообще говоря, - это не только стиль. Исключение поражает правило.

Для заядлых читателей: это немного напоминает публицистику Всеволода Некрасова, где красота продолжает спасать мир против желания автора. Своей полифоничностью это похоже на предмет работы Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», хотя абсолютно не похоже на Достоевского. Немного похоже на ярчайшие стилевые столкновения в сказках Оскара Уайльда. Для остальных налогоплательщиков это ни на что не похоже. Имеет смысл купить и открыть, чтобы испытать действительно новые ощущения, не в обиду ириске «Мёллер» будет сказано.

Не возникает вопроса, хороша ли литературная пластика Павла Улитина. Она очень хороша. Возникает другой вопрос: как может использовать ее современный литературный процесс? Навскидку - никак. Для этого нужны мощный пищеварительный аппарат, разветвленная издательская индустрия. Так гениальные находки элитарного кино после череды осмыслений и превращений прорастают новыми ходами в боевиках, но для проложения таких маршрутов требуется Голливуд. Нашему лоточному глянцу не нужен Улитин даже в седьмом изводе. А авторы штучной прозы чересчур горды, чтобы опереться на чужой опыт. Прочитают, вздохнут - и продолжат писать по-своему. Разве что чуточку лучше. ЛЕОНИД КОСТЮКОВ биографии - жанре свободном и гибком. В него оказалось возможным вместить и чистое бытописание, и саморефлексию, и авантюрные истории, якобы происшедшие с друзьями, и даже немного мистики. Пол Теру главный герой этой книги не равен писателю Полу Теру, хотя во многом их жизнь совпадает. Оба родились в Америке, мотались по миру, работали в университетах Африки, жили на нищенскую зарплату с женой и двумя детьми в Сингапуре, переезжали в Лондон, разводились и писали книги. Понять, в какой момент честная автобиография, лукаво подмигнув, становится художественным вымыслом, довольно сложно - как и определить, насколько соответствуют своим прототипам герои вроде Энтони Берджесса, заглянувшего в сильно нетрезвом состоянии к Полу в гости, или королевы Елизаветы , беседующей с ним на светском приеме. Псевдоавтобиография дает шанс прожить жизнь заново, но уже по законам литературы. В ней возможно все: и долгий разговор с самим собой, но только уже старым, и сбывающиеся сны, и встречи с героями собственных произведений.

Герой «Моей другой жизни» спокоен, часто нерешителен и осторожен в высказываниях. Он мало пьет, не употребляет наркотиков и почти не изменяет жене. С утра пишет приключенческие романы и путевые заметки, а вечером готовит обед вернувшимся из школы детям. Даже в африканском лепрозории и в колоритных бедных кварталах Сингапура он остается просто американским писателем немного буржуазным, немного старомодным, без всякой склонности к лихим авантюрам. Но читать Пола Теру автора, размышлять вместе с Полом Теру героем о жизни, о литературе, о писательском ремесле почему-то все равно совсем нескучно. Анна ОСТЕРМАН