Хьюберт Селби

Последний поворот на Бруклин

ак вот же она, соTB временная русская проза, о необходимости (и отсутствии) которой так много говорили критики. Легкая, но не поверхностная; задумчивая - и в то же время стремительная. По-моему, один из главных секретов Андрея Левкина в том, как он разобрался со временем.

Автор, как и его лирический герой, никуда не спешит, но и никуда не опаздывает. Пластика напоминает об игре опытного, умного футболиста: принял мяч – тут же отдал куда надо. И вовсе не обязательно бежать мяч не обгонишь.

Это поэтика среднего возраста, но воспринятого не через идеологему кризиса, а наоборот, через категорию высшей точки, акме. И энергия действия еще есть, и совершенно ясно, куда ее направлять.

Центральная вещь, давшая заглавие всей книге, посвящена живой мифологии безымянной московской улицы - впрочем, в качестве эпиграфа подошли бы строки Сергея Гандлевского: Вот наша улица, допустим,/ Орджоникидзержинского... Если уж пошла речь о литературных ассоциациях, на ум приходят и Ремарк, и Газданов - «Ночные дороги», и Орлов - скорее «Аптекарь», чем «Альтист Данилов». Важнее, впрочем, что мир свертывается в кокон этой улицы, где даже время тормозит и отслаивается от времени внешнего, но изнутри пресловутый кокон благодаря какому-то топологическому кунштюку автора просторен и светел.

Еще одно ощущение, приходящее на ум, - когда шагаешь из света в тень и непроизвольно расслабляются лицевые мышцы. Вот так естественны лица и голоса левкинских персонажей. Среди них уютно.

Другие произведения Левкина из рецензируемой книги находятся где-то между прозой, поэзией и эссеистикой - я до сих пор считал эту зону мертвой. Левкина спасает чувство ритма - ритм его абзаца, внятный и мужественный, удерживает авторский мир и наделяет его смыслом.

Леонид Костюков ХЬЮБЕРТ СЕЛБИ Последний поворот на Бруклин Перевод Аркадия Кабалкина М.: «АналитикаПресс», 2002 ком, попадал в тюрьму за хранение наркотиков и в сумасшедший дом после попытки самоубийства. Сменив множество разных работ, он сказал себе: «Я знаю алфавит. Я стану писателем». Первый роман Селби «Последний поворот на Бруклин» вызвал противоречивые отзывы. Так, многие писатели, среди которых Джек Керуак, Аллен Гинзберг, Энтони Берджесс, сочли его гениальным, а газета «Нью-Йорк таймс» назвала писателя «американским Достоевским». В Англии книга Селби из-за непристойности стала предметом судебного разбирательства, в Италии же ее просто запретили. Потом были еще романы, киносценарии, преподавание литературы, участие в записи дисков американского рокера и писателя Генри Роллинза и т.д.

«Последний поворот» хотя и считается романом, но скорее представляет собой сборник новелл, объединенных местом действия (Бруклин) и иногда героями. Проститутки, сумасшедшие, трансвеститы, алкоголики и брошенные дети кочуют из одной новеллы в другую. Стиль Селби называли «прозой пишущей машинки». Он будто стенографирует поток сознания жителей бедных кварталов, тех, кто, казалось бы, вообще давно уже лишился способности что-либо осознавать и для кого жестокость и секс являются единственным выходом из бессмысленности существования. Этот поток сознания сливается на страницах Селби в нечто нерасчленимое, как разговоры прохожих, крики торговцев и звуки машин сливаются в уличный шум.АЛЕКСАНДР ЧАНЦЕВ со своим вторым Я, встреченным ненароком в дебрях сельвы. В листовках и обращениях бескорыстный экстремист Маркос использует символы и рисунки, придумывает сценарий воображаемого суда над собой, элегантно издевается над пороками и глупостью реально действующих политиков и бизнесменов.

В нашей стране в жанре революционной публицистики пишет разве что Эдуард Лимонов. Но его произведения, несмотря на всю резкость тона, выглядят архаично-тягостными и годятся разве что для эпатажа. Тексты же субкоманданте Маркоса, по крайней мере с литературной точки зрения, настолько сильны и талантливы, что волей-неволей поддаешься обаянию отчаянной революционной романтики. АННА ОСТЕРМАН