кричали: «Только дихотомия!», западные «Нет, клише, и только клише!». После конференции я расспросила у наших продвинутых феминисток о чем шел спор, мне объяснили, и мне стало горько. Я поняла: западная философская теория феминизма так сильно отличается от нашей, доморощенной, так далеко и стремительно ушла она, такие головокружительные делает кульбиты и виражи, что нам очень скоро будет не о чем говорить с нашими западными подругами. Мы просто не поймем друг друга. Уже не понимаем! Я возвращалась из Австрии и думала о том, как важно - жизненно важно - нашим писательницам знать о том, что обсуждали западные и наши, русские, теоретики феминизма. Думала о том, чтобы теоретики феминизма и его практики (а мы, женщины-писатели, несомненно являемся его, феминизма, практиками, даже подчас не подозревая об этом) встретились. Вот тогда я и нашла союзников в лице своего родного Союза российских писателей, Ассоциации журналисток, Фонда Макартуров, и мы - писательницы - наконец, встретились в Переделкине. Присутствовали на ней как писательницы-феминистки так и противницы самой идеи эмансипации, известные писательницы и совсем неизвестные. Честно говоря, я не думала, что будет так интересно. Чувствовалось, что за общим столом мы творим какую-то новую реальность. От теоретических докладов двух харьковчанок -Екатерины Карпенко «Женщина и творчество: экофеминистский дискурс» и Виктории Суковатой «Гендерные политики в бытовом фольклоре: женщина и власть» вызвавших бешеный спор, переходили к обсуждению вологодского самиздата (об опыте литературного альманаха в отдельно взятой квартире рассказали Ната Сучкова и Галина Щекина). После докладов белорусских поэтесс Валентины Ковтун и Ольги Ипатовой о женской белорусской поэзии, докладов Елены Трофимовой о феминистском журнале «Преображение»> - слушали песни Татьяны Жмайпо- барда из Череповца. В последний день конференции необычное шоу устроила Людмила Петрушевская она пригласила всех собравшихся принять участие в психодраме: отрешиться от своего «я» и выступить с монологом от выдуманного персонажа. После вечера поэзии, в котором приняли участие все поэтессы, наступил другой вечер вечер частушек и перепляса, где отличились Нина Веселова и Людмила Петрушевская. Короче, женщина, если она талантлива, то она талантлива во всем - даже на конференции. Именно ощущение постоянного присутствия таланта, атмосфера всеобщей талантливости царила над всеми, даже сугубо научными, докладами. Доклады же, прочитаные на конференции, сложились вот в эту книжку, о которой мы с вами говорим, разделив ее на три части: «Женщины и свобода слова», «Женщины и печать», «Женщины и творчество». Некоторые обиделись, например, писательница Мария Арбатова, на то, что их не включили в сборник как не присутствующих на конференции. Но впоследствие, я надеюсь, мы сделаем другую книжку, которая будет включать в себя размышления самых разных писательниц, даже тех, кто отрицает женскую литературу, о своем творчестве, о своей судьбе женщиныписателя.
Многие так говорят - «я не писательница, я писатель». Оформилось ли осознание себя как писательницы?
С трудом. Существует стойкий стереотип: Творец - это мужчина, и поэтому, женщина, которая пишет, соотносит себя с ним. Мне кажется, в этом наша беда, - мы не осознаем, что мы — негры. Когда к черным пришло понимание того, кто они такие и каково их истинное положение -— положение рабов, появилась борьба за равенство рас. Интересно, что им помогли тогда белые. То же самое с крепостным правом свобода пришла сверху - закрепощенных крестьян освободили их же поработители. Мне не очень нравится слово «феминизм», оно как будто сосредотачивает все внимание на участие в этом движении одних женщин. Мне кажется, что участие мужчин в феминистском движении обязательно (что на Западе давно поняли, и у нас потихоньку начинают понимать). По сути феминизм - часть постмодернистской модели мира, в которой равенство рас, полов - вещь принципиальная. Многим кажется, что феминизм - это движение каких-то истерических женщин и их борьба за какие-то особые женские (в ущерб мужским) права. Ничего подобного! Феминизм это борьба женщин за равенство с мужчинами, борьба за равные права, и ничего более! За равные права и равные возможности. И поэтому, конечно же, в феминистском движении должны участвовать мужчины, хотя бы потому, что достаточно противно сосуществовать высокодуховному сознанию с рабским. Но пока это устраивает нашего мужчину. Его сознание глубоко консервативно, там безраздельно царят стереотипы XIX, а то и XVIII века. Вообще, советский мужчина был так устроен, что всегда нуждался в своем Савельиче, как Гринев из «Капитанской дочки» Пушкина: он чувствовал себя дворянином при одном Савельиче своей жене, или при двух-трех, включая мать и любовницу. Мать, которая его боготворила, жену, которую он часто выбирал из карьерных соображений, и любовницу - отдушину. Или наоборот - женился по любви, а выбирал любовницу, которая ему помогала делать карьеру. Это аристократическое отношение к миру осталось и сейчас. Но только сейчас «савельичи» захотели наравне с мужчинами делать свою карьеру и существовать на равных. Так что назвать себя писательницей становится почти что делом принципа. Хотя русский язык тоже, как мужчина консервативен и сопротивляется нам, женщинам. Вот как, например, называть женщину-прозаика: прозаичка? Или (если вспомнить знаменитый анекдот про заек) прозайчиха? В слове «писательница» есть некоторое снижение, не правда ли? За словом сразу встает такой образ детской писательницы, ну типа Марии Прилежаевой с рассказами о Ленине. Ее, кстати, всегда называли писательницей. Феминистки говорят: надо ломать стереотипы и называть себя писательницей. Но я, человек, работающий со словом, не могу ничего ломать, - я лучше уйду от стереотипа, от довлеющего над словом смысла, и придумаю новое слово или словосочетание. Мне удобнее называть себя женщиной-прозаиком, женщиной-писателем... Если есть женская литература, значит есть и женщины-писатели. Все явления, если они существуют или только что появились должны быть структурированы, они должны быть названы. И не всегда уже существующими, старыми словами.
- Каковы все же основные черты женской литературы в России? Жанры, стиль? На Западе многие считают, что женскому творчеству присущ открытый сюжет, исповедальность. Что это такое, по-вашему, «женская проза», «женская литература»?
Тут можно долго спорить. У многих, услышавших словосочетание «женская литература», сразу же в сознании срабатывает стереотип: женская литература - это литература второсортная, Вторичная, второстепенная, сниженная. И, чтобы уйти от этого стереотипа, культуролог Елена Трофимова предлагает считать название «женская литература» - нейтральным, то есть если текст написан женщиной значит, этот текст автоматически попадает в разряд «женской литературы», все что написано женщиной - и есть «женская литература».
Я с этим не согласна. Есть пол (биологический) и есть гендер (социальный пол). Есть женщины, воспитанные как мужчины и пишущие «мужские» тексты, есть мужчины, пишущие - тексты «женские», многие детективные книжные серии, созданые мужчинами, подписываются женскими именами, и наоборот. Для меня термин «женская литература» - это достаточно узкий литературоведческий термин. Я уже говорила, что женская проза явление уникальное, не похожее ни на что ранее созданное. И этот уникальный мир женщины, мир ее чувств, ощущений, ее миросозерцание, ее объяснение мироустройства, вылившиеся на бумагу, уже само рождает новое направление, одно из важнейших, направление направлений, называющееся просто и емко - женская литература. Что будет думать какой-то дуболом, какой стереотип всплывет в его голове (вторичная, второстепенная, сниженная), когда он услышит этот термин «женская литература» - мне все равно. Главное, что я сама знаю: женская литература расширила границы прозы, со всей свойственной женскому темпераменту эмоциональностью заговорила о тех вещах, которые были «пограничными», маргинальными. Расширились тематические рамки: многие закрытые темы, свя занные с чисто женским опытом -- опытом женской телесности, а также с опытом женской ментальности - вошли в литературу. Написать об этом может только женщина. Хотя попытки описать физиологический женский опыт были и у мужчин - например, Лев Толстой в романе «Война и мир» описывает роды, Борис Пастернак в «Детстве Люверс» появление у девушки первых месячных, Алексей Варламов - это уже сегодня - блестяще описывает в романе «Рождение» беременность и роды. Но мне в прозе, написанной мужчиной и описывающей женщину, всегда чего-то не хватало. Последней правды, что ли. Это все равно, если бы я стала описывать солдатский опыт, не будучи никогда солдатом. Моя писательская биография началась с того, что я прочитала «Войну и мир», и мне не хватило в Наташе Ростовой того, что было во мне тогда, ее ровеснице. Лев Толстой, гений, думала я, а так бледно написал, на мой взгляд, жизнь девочки, не понял жизни ее тела - ведь в подростковом возрасте соревнуются созревание тела и созревание духа. И я ре шила тогда, что буду писать о жизни женщины всю правду, которую - через свою жизнь, через жизнь других - узнаю. И этому принципу по мере сил я следовала. Ведь даже женщины-писатели боялись тогда писать правду о женщине. Их бы просто не печатали бы, как всех нас. Я читала Веру Панову, Викторию Токареву - и не находила в их книгах того опыта, который имела сама. По-моему, в русской литературе о женщине со всеми ее женскими потрохами первой заговорила Петрушевская, она описывала раздавленную женщину бытом, семьей, болезнями, - со всеми мучительными подробностями, из которых состояла и состоит женская жизнь. Был открыт, если не новый язык, то уж во всяком случае, новый, «другой», особый, женский взгляд. По Виктору Шкловскому современная проза тогда становится прозой, если к ней применяется прием, который он называл «остранением», то есть если существует некий взгляд со стороны, преломление зрения, когда предметы и явления преображаются от этого другого неожиданного взгляда. Так вот, женской литературе совершенно не нужно придумывать героя, который бы «остранил» бы все происходящее. Она предлагает такой взгляд изначально. Все, что написано талантливой женщиной, уже интересно: женский взгляд всегда пристален, неожиданен и парадоксален. Подробное зрение также присуще женской литературе: ведь женщина всегда видит как одета другая женщина, как устроен дом, что подавали на стол, как налажен быт, мужчина (кроме Гоголя - о, эти исключения!) этого не видит. Можно сказать расширение границ литературы, о котором много говорила Лидия Гинзбург.
Можно и так сказать. Но есть помимо этого у женской литературы и шире - у женского творчества - своя сверхзадача. Поскольку мы живем в цивилизации, построенной преимущественно мужчинами, в обществе, созданном мужчинами, в том духовном пространстве, сотворенном мужчинами, наша задача - создать свой — женский мир, равный по творческому потенциалу в него вложенному, - мужскому. Иначе равенство будет неполным. Поскольку женский мир еще толком не создан, не артикулирован, и только-только начал создаваться, то вместо равенства двух равноценных миров женского и мужского мы просто можем слиться до неразличения с мужским. У женского есть опасность просто превратиться в мужское, и тем самым как бы уравняться. Кстати, пример перед глазами, так как равенство мужчин и женщин по-советски таким и было: женщины как бы подражали мужчинам, садясь за руль трактора, таская мешки на плечах, укладывая шпалы на железных дорогах. Поэтому я считаю, что женское уникальное творчество надо поддерживать, поощрять, лелеять его, как редкий и пока, увы, слабый цветочек в оранжерее, а не высмеивать и не вытаптывать его. Да, среди женских имен не появилось еще фигур, равных Толстому и Достоевскому. Но ведь у женщин все еще впереди, они только начинают свой путь.
Судя по текстам сборника, новые имена появляются все активнее в российской провинции.