Исаак Халатников

физик, 94 года Один из последних представителей великой советской физической школы. Ученик Ландау, разработчик атомной бомбы, создатель теории сверхтекучести, обладатель Сталинской премии, академик РАН, автор многочисленных работ по квантовой физике, основатель Института теоретической физики.

Интервью: Петр Легенченко

— Вы ведь из Днепропетровска. Неужели там в 30-е годы можно было получить хорошее физическое образование?

— Учили очень хорошо благодаря вот чему: у Абрама Иоффе, директора Ленинградского физико-технического института, возникла идея создать филиалы своего института в индустриальных центрах страны, чтобы помочь промышленности. И их открыли в Свердловске, в Днепропетровске и в Харькове — где какое-то время работал Ландау. Он часто цитировал стихи, которые прочитал в харьковском трамвае: «В третьем решающем году/Не лезь в трамвай на ходу,/А то к концу пятилетки/Останутся без отца детики».

— Ландау вспоминал трамвайные агитки, а что вы помните про украинскую жизнь 30-х годов?

— В то время на Украине был голод. Я своими глазами видел девушку, которая лежала на улице под деревом и умирала. Больше всего страдали люди в деревне, они бежали в города. А в 1935 году Сталин сказал: «Жить стало лучше, жить стало веселей». И сразу же в продаже появились белые калачи. Это был праздник, ведь до этого не было вообще ничего. На углу нашей улицы был магазин в подвальчике, где по карточкам выдавали в месяц на семью килограмм тюльки, это такая, знаете, маленькая соленая рыбка.

— Вы тоже голодали?

— В 1936 году я поступил в университет. Никаких столовых там, конечно, не было. Но белый хлеб уже появился, и мама варила варенье и давала мне на учебу бутерброд с вишневым вареньем. Целый день на одном бутерброде — это не очень полезное питание, но я выживал. Правда, кончилось все гастритом. Когда меня призвали в армию и я попал в Академию Фрунзе, питание там было уже очень хорошим, но живот продолжал болеть. Я пошел к врачу. А был уже

1941 год, Москву бомбили. Врач на меня так посмотрел, что я понял, что болеть не получится. И живот как-то сам прошел.

— До конца войны вы успели стать начальником штаба полка. Стремительная карьера.

— Еще во время учебы в артиллерийской академии, куда меня взяли как физика — это был специальный набор людей с высшими физическим и математическим образованием, — мне очень повезло с преподавателями. Многие из них были офицерами Генштаба еще царской армии. Интеллигентные люди, мы часто сидели вместе вечерами и общались на равных. Но они понимали, что нас нужно приучить к винтовке. И я стал образцовым строевиком. Наш начальник курса, бывший царский полковник, вызывал меня, чтобы я демонстрировал строевой шаг. Понимаете, я привык любое дело делать добросовестно. После учебы я стал заместителем командира батареи ПВО в первой линии обороны Москвы. Наши командир и политрук обычно по вечерам уходили в соседнюю школу, к девушкам. Не к школьницам, конечно, к учительницам. И там пьянствовали вовсю. А мне приходилось оставаться за главного. И постепенно дослужился.

— Хорошо, что вас отпустили обратно в физики.

— А меня сначала и не отпускали, хотя Ландау ходатайствовал. Помогло вот что: в августе 1945 года, сразу после первой атомной бомбардировки Хиросимы, праздновался юбилей Академии наук. На банкете маршал артиллерии Воронов сидел рядом с Петром Капицей, и Капица сказал ему: «Вы понимаете, теперь самое главное не ваша артиллерия, а наши физики. Отпустите Халатникова».

— После демобилизации вы наконец стали аспирантом Ландау и проработали с ним до его трагической аварии. Что это был за человек?

— Это был великий ученый, глубоко понимавший всю современную ему физику. Но характер у него был сложный. Ландау был холодный человек, можно даже сказать, чертовый. Он не очень интересовался чужими бытовыми проблемами. Из-за этого мы, например, не получили награды за атомный проект. Приехавший по этому поводу в институт академик Соболев прождал Дау четыре часа, а Дау просто забыл о встрече, он был с девушкой в ресторане. Но в то же время про > «Был уже 1941 год, Москву бомбили. Врач на меня так посмотрел, что я понял, что болеть не получится. И живот как-то сам прошел»

Ландау ходит множество лживых легенд. Например, что у него было огромное количество женщин. Это не так, у Дау в жизни было всего четыре или пять девушек. И он их всех любил по-настоящему.

— Ландау, год отсидевший в тюрьме и выпущенный только благодаря письму, которое Капица написал Сталину, был настроен против советской власти?

— Ландау все прекрасно понимал. И первые уроки понимания мы получили как раз от него. Мои мозги проснулись благодаря Ландау. Один месяц общения с ним, и у меня встало все на место. Но есть такой тип людей, который я называю революционер-дурак. Знаете, «кипит мой разум возмущенный», но при этом дурак. Ландау был с детства революционер, но он не был дурак.

— Вы ведь работали с Ландау над советским атомным проектом?

— Да, но Дау это занятие не нравилось. Он работал над бомбой скорее из-за страха перед Сталиным. Когда Сталин умер, Ландау сказал: «Все, теперь мне его не надо бояться, и я больше не стану этим заниматься». А вот мне было интересно. К тому же я был человеком военным и привык делать то, что говорили. Я увлеченно работал над атомной бомбой, а потом и над водородной. И изобрел вычислительные методы, без которых ничего бы не получилось.

— Ваше участие в атомном проекте давало вам какой-то иммунитет?

— Да, мы все, работавшие над бомбой, и наши семьи были защищены. Однажды Берия пришел к Курчатову и сказал: «Игорь Васильевич, брат вашего академика Кикоина позволяет себе какие-то высказывания о корейской войне, так пусть он лучше помолчит. Но имейте в виду, что вы и члены вашей семьи защищены от каких-либо разработок». И это соблюдалось потом долго. Правда, много позже, уже в 70-х, на меня все же настучали. Это произошло после второго нашего симпозиума в Ленинграде. И вот случился, кажется, советско-американский симпозиум?

— Мы как-то перескочили из сталинского времени прямо в 70-е. Чем для вас была оттепель?

Банкеты какие-то в «Астории» с иностранцами? Я помню, как Валерий Покровский в «Астории» играл на пианино, мы все пели песни — и вместе с нами стал петь какой-то человек, который к симпозиуму отношения не имел. Словом, на меня настучали наверняка какую-то чепуху, потому что я человек очень аккуратный и законопослушный. Я не мог и не могу совершить поступка резко против власти. В итоге меня перестали выпускать.

— Оттепель — почти золотой век, и это при сумасшедшем Хрущеве! Физики и лирики, вот это была смесь! При Капице наш институт напоминал клуб, я помню, например, как у нас проходил вечер Евтушенко. Его выступление произвело огромное впечатление, чувствовался запах свободы. Ландау, который вообще любил поэзию, хорошо знал стихи Гумилева и других поэтов, сказал тогда: «Мы все должны снять шляпу перед Евтушенко». Из его уст это дорогого стоило.

— В 1958 году праздновался юбилей Ландау, ему было 50 лет. Вот этот праздник — образцовая оттепель. Приветствия нужно было оставлять на вешалке. Невиданное дело — на юбилее академика без приветствий, только шутки. Хохот стоял невероятный. Ландау не пил, поэтому, когда произносились тосты, бокал передавали дежурному выпивале, который сидел рядом. Выпивалам, конечно, приходилось часто меняться.

— Знаменитый юмор физиков — это же тоже расцвело тогда?

— После смерти Ландау вы создали собственный Институт теоретической физики, который сейчас носит имя Ландау.

— Если говорить с точки зрения ученого, как отличались разные советские эпохи? Они влияли на вашу деятельность?

— Я понял, что просто не смогу ужиться в одном институте с Капицей, не смогу терпеть его хамства. Капицу за глаза прозвали Кентавром, это придумал наш сотрудник, экспериментатор Александр Шальников. Когда Шальникова спросили, почему кентавр, он ответил: «Потому что получеловек, полускотина». Ландау Капице все прощал, говорил: «Он спас мне жизнь», и это было правдой, только «Оттепель — это золотой век! Физики и лирики, вот была смесь! При Капице наш институт напоминал клуб» благодаря Капице Ландау выпустили из тюрьмы. Но когда Ландау не стало, я решил создать свой институт.

— Заниматься наукой можно было при всех советских руководителях. И при Сталине в том числе. Конечно, у Сталина чесались руки разобраться с этими умниками. Интеллигенты были ему перпендикулярны, он их разве что терпел. В 1948-м Сталин приготовил разгром физиков. Ему не нравились эти идеалисты, он не понимал, чем они занимаются: Эйнштейн, какая-то квантовая механика. А то, что Сталин не понимал, он ненавидел. Но потом то ли Курчатов, то ли Берия объяснили, что если будет проработка — бомбы не будет. И Сталин испугался.

— Был у нас товарищ по линии ВПК, который с Брежневым общался. Он рассказывал, что Брежнев был добрым человеком. К нему приходишь — он тебя всегда тепло и обходительно принимает. Даже в ситуации с Прагой известно, что Брежнев очень колебался. Находился почти в полной прострации. Брежнев был добрым, но слабым человеком. Но я считаю его профессиональным политиком в отличие от Хрущева. У Хрущева был Карибский кризис, а у Брежнева — Хельсинкские соглашения. Лене очень хотелось прославиться как миротворцу. И ему это удалось, хотя про это почему-то сейчас мало помнят.

— Да, но еще когда он был начальником КГБ. Это удивительная история. Когда меня перестали выпускать, я стал писать прямо Андропову. Письма доходили, и, что самое удивительное, он на них отреагировал и дал команду пускать. Но только не одному и только не в Америку. А потом меня пригласили в Бразилию. И генерал, который мной занимался, посмотрел на глобус, где Бразилия находится?

— А как вы воспринимали Брежнева, при котором стали директором собственного института?

— Вам ведь и с Андроповым удалось чуть ли не лично пообщаться.

В Америке. Нельзя! Я возмутился и снова написал Андропову. И мне позвонил прямо домой начальник Второго управления КГБ, большой человек. Назвался, конечно, каким-то вымышленным Иваном Михайловичем. И сказал: «Вы в Бра-зилию едете». Я отвечаю: «Ну хорошо, видите, как все можно легко решить, пря-мо по телефону. Может быть, вы мне свой номер оставите?» И он сказал фразу, которую я навсегда запомнил: «Когда вы нам нужны, мы вас находим». Это, ко-нечно, неслыханная наглость. Но что было делать?

— У вас осталась обида на органы, за себя и за других?

— Эту организацию, КГБ, я как-то всегда прощал. Мы как-то с ними жили. Не- сколько лет назад я даже помог одному нашему местному кагэбэшнику получить квартиру.

— Наверное, и ваша военная привычка к субординации сказывается.

— Понимаете, я вообще законопослушный человек. И слабый. Меня просят — я помогаю. Я считаю, что моя самая большая ошибка в том, что я продвигал уче-ников без меры. И они все как один показали мне клыки. Знаете, мне однажды моя библиотекарша сказала: «Исаак Маркович, вас же никто никогда не боялся». Я тогда даже обрадовался. А сейчас жалею. Нельзя быть добреньким. Руководитель не должен терять влияния, наше общество к этому не готово. Ему нужен авто-ритарный руководитель. Это, по-видимому, в крови. Вот наш нынешний руко-водитель — он держит руль. Куда мы плывем, мы не знаем. Но руль он держит. Его боятся. А меня никто не боялся. И это плохо.

— Давайте каким-нибудь приятным воспоминанием закончим.

— Что вспомнить хорошего... Представьте себе, заканчивается 1952 год. Врачи сидят. Готовится депортация евреев. Ужасная обстановка. А мы встречаем Новый год у меня дома. У нас всего одна пластинка, какая-то заграничная, типа «Рио-Риты». И мы танцуем под эту одну пластинку всю ночь. И ни о чем не думаем — просто веселимся. А через три месяца умирает Сталин. Жизнь переворачивается. Начинается оттепель. Настоящая оттепель.