Матильда — это наша

Ингеборга ДАПКУНАЙТЕ — о скандальном фильме, Балабанове и личном выборе

это наша Матильда –

Диапазон работ Ингеборги Дапкунайте изумляет. Помимо царственных особ она сыграла фатальную декадентку Ольгу в «Циниках», шельму Кисулю в «Интердевочке» Тодоровского-старшего, меланхолическую Катю Измайлову в «Подмосковных вечерах» Тодоровского-младшего, лучезарную Марусю в «Утомленных солнцем», страдалицу Маргарет в балабановской «Войне», миссис Хадсон в «Шерлоке Холмсе» и даже мать Ганнибала Лектера. В Литве работала с

ачнем с «Матильды»? Отчего-то пропустили зоркие депутатши вашу работу, возможно, среди избранников народа не оказалось верных поклонников Дагмар, Марии Федоровны? Впрочем, исторические персонажи всегда играть сложно, что вы вкладывали в эту роль, как к ней подступались? — Пытаюсь начинать с книг, дневников. Мне интересно читать, погружаюсь в контекст. Это сложный исторический период, к которому я «подбираюсь» все ближе. Когда-то играла Александру Федоровну, жену Николая II. — Известно, что отношения между вдовствующей императрицей и Александрой Федоровной были непростыми. — А бывают «простые отношения»? Играешь не «отношение», даже не свое восприятие истории. Проживаешь жизнь героя в обстоятельствах, которые предлагают режиссер и сценарист. Это история, которую они рассказывают. Возвращаясь к больной теме «оскорбления исторического персонажа». Если бы мы снимали документальное расследование, я бы сочла возможным какие-то претензии. Но мы снимаем развлекательное кино. — Развлекательное? — Это зрелищный костюмированный образец энтертеймент индустрии. Можно развлекать, говоря о серьезных вещах. Можно снимать «Нелюбовь» или «Аритмию», поднимая разговор о современнике и его одиночестве. Развлекать легкомысленными и серьезными мюзик лами. Мы представители одной из самых старых профессий: рассказываем историю. Когда я училась в консерватории, нам объясняли: с чего начинается театр? С человека, который рассказывает историю. Он может говорить правду, а может все выдумать. Как правило, неправда интереснее. И к вопросу о правде. Как только человек начинает что-то рассказывать, правда растворяется в его интерпретации. — Плюс субъективный взгляд сценариста, режиссера, камеры, монтаж. — Из нашего с вами разговора мы можем выбрать те или иные фразы и поменять смысл. Даже фотограф не просто фиксирует — он выбирает, на что смотреть. Под каким углом и фильтром. Поэтому разговоры об объективности и оскорблении исторической правды смешны. — Как вам кажется, совместны ли социальная активность и творчество? Есть художники, которые считают: «У меня есть профессия, и в ней я могу все высказать». Другие возражают: «Нет, я должен. Мне не все равно, что происходит на улице, с детьми, с правозащитниками, с теми, кто не может за себя постоять». — Кто-то умеет это делать, умно, с достоинством, как Звягинцев, кто-то не может. Меня возмущает, когда говорят: «Ты актер, играл бы свои роли, чего ты лезешь?» Актер такой же человек, как и вы. Так же переживает за происходящее. — Когда вы обсуждали сценарий, говорили с Алексеем Учителем, ставился ли вопрос об ответственности исторического персонажа, наделенного властью? Николая II, Марии Федоровны, Александры Федоровны. — У Алексея Ефимовича был долгий подготовительный путь перед съемками. А на съемках мы просто «играли сцены». Если можно определить его способ работы, он бескомпромиссно ищет правду в кадре. Чего герой боится, что ненавидит, кого любит, к чему стремится? — Но дело же не в какой-то выскочке-депутатше, влюбленной в «святого царя». Дело в определенной тенденции, когда запретить можно что угодно. — Евгений Миронов точно сформулировал то, что и я чувствую: «Нам должно быть стыдно, потому что мы даже не заметили, как это произошло. Как все мы оказались в этой ситуации». С трудом понимаю, что кто-то всерьез верит в мироточащие бюсты. Наверное, в их понимании, это правда. Тогда я бы хотела, чтобы и они с уважением отнеслись к тому, что мы снимаем кино. Это наша правда. Увы, мы видим, что у паранойи есть опасность массового распространения. — А что вы думаете о претензии зам министра культуры Пожигайло, который сказал: «Лучше бы этого фильма не было. Это голливудское кино глазами американца. Матильда с обнаженной грудью попахивает патологией. Уберите эротику». — Искусство отражает жизнь. А в жизни люди, кроме всего остального, занимаются сексом, благодаря которому мы появляемся на свет. Не знакома с человеком, который как-то по-другому умудрился это сделать. Поэтому секс и

Некрошюсом. Снималась в американских фильмах и сериалах, играла на британской сцене. Она перевоплощается в белого клоуна князя Мышкина, летает на проволоке в образе заграничной дивы Марион Диксон в «Цирке». А недавно «нездешняя актриса» с древним скандинавским именем и иностранным акцентом оказалась втянута в сутяжный бред, клубящийся не первый месяц вокруг «Матильды», здесь она сыграла мать Николая II.

— Н

любовь будут вечными темами искусства. Дело художника, как он в своем произведении это покажет. Про патологию не буду; папа дипломат говорил, что у них есть правило — не слышать глупых вопросов. — А не связана ли вся эта инициативная истерия с тем, что творческое сообщество несколько раз промолчало, не выступив солидарно против нападок на МХАТ, варварства на выставках? — Если вы посмотрите на мировую практику, то какието яркие художественные высказывания всегда вызывали бури негодования. Спектакль «Пикник на Голгофе» Гарсиа католики пытались сорвать, обливая зрителей машинным маслом. Скандал вызвала греческая постановка «Тела Христова» по пьесе Терренса Макнэлли. После британского спектакля Эдварда Бонда «Спасенные», в котором мучали младенца, кричали: «Как это можно! Запретить!»

Сара Кейн обвинялась всей прессой в аморальности. Теперь два последних — классики. — Вы говорите о состоявшихся постановках. А у нас протестный вопль охватывает массы до премьеры. — Осуждать, не читая, в традициях авторитарных систем. Но опасно поддаваться на провокацию. «Матильда» выходит большим тиражом. Главное, чтобы она говорила о вещах, которые интересны публике, вызвала сопереживание — и опять же развлекала. Это задача посложнее любой провокации и скандала. — Да уж, теперь ответственность на фильме особая. Кстати, об ответственности. Вы одна из первых в стране занялись благотворительностью. Сейчас вы сопредседатель попечительского совета фонда помощи хосписам «Вера». Выбрали самое сложное направление. — Это все Нюта Федермессер. Она решила организовать фонд помощи хосписам «Вера» и позвала меня. Им нужен был человек, как бы это сказать…

— С узнаваемым лицом. — Ну да. Это было 10 лет назад. Познакомил меня с Нютой мой зубной врач. Володя Никитин сказал: «Тебе непременно надо с Нютой встретиться». Я за это ему безмерно благодарна. Потом к нам присоединилась Таня Друбич и много других замечательных людей. 10 лет пролетели незаметно. — Когда было труднее сейчас или тогда? — Ну, это же не трудно. Или нет… Трудно сначала, потом ставишь конкретную задачу: теперь нам нужно сделать вот это. И ищешь способы ее решить. — К примеру? — Пару лет назад мы решили, что нужен детский хоспис. Не было в таком громадном городе детского хосписа. А в наш Первый московский хоспис дети не допускались по закону. Потом вроде договорились, но детям там не место. Проблема стояла остро. Тогда объединились фонд «Подари жизнь» и мы. Мы поняли, что нужна помощь властей… Власти Москвы отозвались, выделили из фондов землю. Мы нашли спонсоров. Это требовало времени, усилий. Теперь «Дом с маяком» — отдельный фонд, которым занимается Лида Мониава. Делает это прекрасно. А у фонда «Вера» свои задачи. Нюта стала директором огромного паллиативного центра, который развивается и разрастается. Каждый раз, когда говорю: «Ну вот раньше был один хоспис, а сейчас 30», меня поправляют: «Нет, 60… 70 хосписов по стране, которым мы помогаем». У нас огромная выездная служба. Говорю вроде о простейших вещах. Но когда мы начинали, элементарной задачей было объяснить, что такое хоспис. Что это не ад, а помощь, помощь и больным, и родственникам. Мы продолжаем объяснять: последние дни человека ничем не должны отличаться по качеству от другого периода жизни. — Потому что это еще жизнь. — Конечно. Раньше федеральные каналы не касались этой темы, а сейчас и «Голос» на Первом, и НТВ пустили наши ролики. — Смысл Фонда не только помогать конкретным людям, но и менять сознание в обществе? — Это задача любого фонда. Например, Ксения Раппопорт с фондом «Дети-бабочки». Мы не знали о такой болезни. Она подняла эту тему. — Популярность благотворительности — не компенсация ли недостатка внимания со стороны государства? — Это признак развития, признак цивилизованного общества. Раньше мы думали, что все обязано делать государство. Это утопично. В любой стране должна существовать благотворительность. — Что для вас сегодня это обозначает? — Мы должны делать мир лучше. Это не пафос. Вчера мы обсуждали сериалы. Почему мне не очень интересен «Карточный домик», а интересен сериал «Мост» (первый сезон русской версии выйдет в ноябре на НТВ, мы с Пореченковым в главных ролях). Потому что в «Карточном домике» герои интересуются собой и властью (я понимаю, что это крутейший, мастерски сделанный сериал), а в «Мосте» герои борются за добро.

Меня возмущает, когда говорят: «Ты актер, играл бы свои роли, чего ты лезешь?» Актер такой же человек, как и вы. Так же переживает за происходящее