«С человеком так нельзя поступать!»

Смертная казнь страшная отводная трубка, по которой умело направляется сегодня возмущение общества криминальной ситуацией в стране

Книги моего детства - книги о войне: о минувшей, с которой вернулся живым отец, и, натурально, о «той, далекой, о гражданской», книги о том, как кто-то кого-то убивает в бою или казнит, одних - за дело (врагов), других по вражеской подлости (наших). Читая, все время мучаешься - то представляешь себя на месте несчастной Зои Космодемьянской, то примериваешься, как убивать, если будет нужно, врагов. Получается плохо. Но думать об этом все время приходится.

Позже узнаешь о смертной казни. Попрежнему трудно себе представить. Все трудно - и декабристы, и несчастная Софья Перовская, и Александр Ульянов, и «карающий меч советского правосудия». Как это: живой человек - читают приговор - стреляют в затылок и он умирает навсегда? Враг, убийца. Но ведь не каждой же клеточкой живого человеческого тела враг? Не каждой частицей души убийца? Мысль о его жертвах тяжела. И все равно с трудом соединяется с мыслью о казни. А еще Гюго с Эсмеральдой и ее козочкой. И огонь костров инквизиции.

Идут последние мои школьные годы — скашей в голове. Сомнений в справедливости советского правосудия у меня нет. Наконец, двадцатый съезд и доклад Хрущева, прочитанный нам вслух в Коммунистической аудитории МГУ и выслушанный студентами в гробовом молчании. Разом (уж поверьте!) он все переворачивает в голове и далее в течение нескольких ближайших лет все ставит в ней на свои места. Заметка на полях: всегда говорила и повторю - после двадцатого съезда понять до конца, в каком обществе ты живешь, что такое Октябрь, Ленин, Бухарин (вскоре же и перевод Артура Кестлера «Тьма в полдень» появился на папиросной бумаге) и все остальное - было делом техники. Кто говорит, что не понимал до 90-го, морочит голову себе и другим. Умственная трусость или лень мысли привели к тому, что драгоценные начальные годы нынешнего обновления были потрачены на то, что меняли Сталина на Бухарина.

Вернусь назад. Вот тогда-то, в первое лето после доклада, я начала читать «Идиота» и дошла до рассуждения князя Мышкина о смертной казни. Напомню предшествующий диалог о загранице, откуда возвращается князь в Россию: «А что, как там, справедливее в суде или нет?

Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот опять у нас смертной казни нет. - А там казнят?

- Да. Я во Франции видел, в Лионе».

Для меня, сознаюсь, это было новостью, даже и не уложившейся в тот момент в голове. Казни декабристов и народовольцев как-то заслонили собой тот факт, что они были едва ли не единственными в течение века, что увидеть казнь русскому человеку можно было только в Европе...

Но главное рассуждение князя. «Сказано: «не убий», так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя».

Собственно, мы могли бы на этих словах и остановиться и не потому, конечно, что здесь повторена одна из заповедей, а потому, что перед нами ценнейшее свидетельство. У нас в России случилось так, что великий писатель побывал «под вышкой», ждал на Семеновском плацу казни, то есть пережил расставание с жизнью от руки государства, и был помилован. Но мало этого для осмысления проблемы во всей, так сказать, полноте ему еще отведены были четыре года каторги - чтобы он насмотрелся там вблизи на убийц и лютых разбойников и сообщил нам итоги своих наблюдений и размышлений. И он сообщил - устами любимого своего героя. «... Прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут, всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще все будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор наверно, и он с ума сойдет или заплачет.... Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать».

Мне было девятнадцать лет, когда я прочитала эти строки. Я знала, что Достоевский и был таким человеком. Ему было виднее. Слова, заканчивающие монолог князя: «Нет, с человеком так нельзя поступать!» убедили меня логически, едва ли не научно. С этого дня я стала противником смертной казни. В течение жизни я много раз пробовала пересмотреть свой взгляд - не сторонилась аргументов, его опровергающих, а искала их. И никогда не находила, не нахожу и сейчас.

«Отменить? Сейчас? Когда происходят такие ужасные убийства? Взрывы?..» Не убедительно. Как говорит кавторанг в уже полузабытой повести Солженицына: «Не влияет». При виде новых злодеяний естественно возмущаться, что не раскрыты старые (и вряд ли будут раскрыты эти), а не рассуждать о пользе смертной казни. Пока мы не остановим расстрелы, мы не займемся всерьез предупреждением преступлений, а также их раскрытием и наказанием преступников. Смертная казнь - страшная отводная трубка, по которой умело направляется сегодня возмущение общества криминальной ситуацией в стране.