Декоратор

Анатолий Брусиловский в конце 60-х устроил в мастерской первый русский арт-клуб

Анатолий Брусиловский - успешный книжный график, с 50-х годов иллюстрировавший только «крутых» иностранцев вроде Сэлинджера или Варгаса Льосы. Художник-постановщик «Мосфильма» и автор первого клипа Аллы Пугачевой. Внук одесского фабриканта, сын удачливого писателя и племянник лауреата Сталинской премии поэта Семена Кирсанова. Столичный светский лев, водивший знакомство со звездами эстрады и кино, а также западными дипломатами и журналистами, работавшими в Москве.

Можно и по-другому. Анатолий Брусиловский - нонконформист, не участвовавший ни в одной официальной советской выставке. Автор странных коллажей, соединяющих сюрреализм с поп-артом (впрочем, заведующий отделом новейших течений Русского музея Александр Боровский называет их «низовым соц-артом»), и композиций из бытовых предметов и мусора ассамбляжей, один из которых сегодня висит в Третьяковке. Невольный изобре татель боди-арта: в 1969 году для «русского» фоторепортажа итальянского журнала L'Espresso он расписал цветами и бабочками красавицу-манекенщицу. Иллюстратор стихов Генриха Сапгира в скандально знаменитом самиздатском литературном альманахе «Метрополь». Друг Кабакова, Янкилевского и прочих сегодняшних классиков. Человек, создавший из собственной мастерской «тотальную инсталляцию» (как выразился бы тот же Кабаков) в антикварном духе и устраивавший в ней под видом дружеских вечеринок бесконечные перформансы (в сущности, это был первый русский арт-клуб).

Можно и так.

Анатолий Брусиловский - начинающий писатель, в 1999 году на свой страх и риск издавший сборник литературных портретов своих коллег «Время художников» и в 2001-м, уже по заказу петербургско-московского издательства «Летний сад», переработавший его в роскошно изданную книгу «Студия».

В «Студии» уже знакомые по «Времени художников» лирические главы-«персоналии», посвященные Юло Соостеру, Юрию Соболеву, Анатолию Звереву, Илье Кабакову и прочим легендарным арт-личностям, дополнены главами, которые сначала кажутся занудливо-чужеродными.

Это некие выписки из заведенной Брусиловским гостевой книги, которая фиксировала всех посетителей мастерской «студии», оставлявших в ней свои автографы, рисунки, стихи и послания хозяину. Эта кая «Чукоккала» нашего времени. И Брусиловский без разбору вываливает весь этот графический хлам на читателя. Например, «Эрик Булатов нарисовал и написал рядом: «...рисунок плохой, но от души!», затем - финские хоккеисты: «the finnish national hockey team thank you very much for the exellent hospitality... (финская хоккейная сборная благодарит вас за изумительное гостеприимство. — «Итоги»)», а далее по-фински».

Но дело в том, что «Книга Почетных Гостей», соединившая под одной обложкой Булатова с финскими хоккеистами, а Кабакова с Пугачевой, — это не только документ эпохи, но и произведение-концепт художника Брусиловского. Такое же, как его мастерская. Недаром этот рукописный фолиант оценен сегодня в сорок тысяч долларов. (Так, правда, считает сам Анатолий Рафаилович, а то, что он говорит, нужно делить на два. Впрочем, и двадцать тысяч — тоже деньги немалые.) И мастерская, и «Книга» — это еще и свидетельства того, что советские времена не были столь уж безнадежно мрачны. Одна из глав сочинения Брусиловского вполне справедливо называется «Это чудное, застойное время!». Позволялось многое и многим. Как и почему об этом разговор с художником и литератором Анатолием Брусиловским, персонажем колоритным и странным.

-Начнем все-таки с книжки. Мемуарами ее назвать трудно. Что это такое вообще?

- В моей книге, как вы, может быть, заметили, кулинарным рецептам придается особое значение. Ведь гедонизм это определенная философия жизни, уходящая корнями в Древнюю Грецию. Поэтому «Студию» можно описать в гастрономических терминах. Она как хороший шашлык. Старые переделанные куски -«персоналии» из «Времени художников», то есть маринованное мясо, перемежаются с новыми, легкими групповыми зарисовками, то есть луком, помидорами и так далее. И все это надевается на «шпажку». мою гостевую книгу. Но это действительно менее всего мемуары: «шампур» - студия, жизнь студии как живого существа. Это роман о студии, а не художнике. Впрочем, художник-то – я, но я остаюсь невидимым и присутствую только опосредованно - интонацией, субъективным видением событий.

- А в чем уникальность этих ваших мастерской и гостевой книги, если вокруг них выстраивается целое произведение?

- Идея завести гостевую книгу была неким озарением. Я придумал ее, как только получил первую студию, еще до появления посетителей, и сразу же BOT такой толстой. Эта книга продукт застойного времени, отдушина в нем. Можно было выпасть из него в атмосферу моей мастерской, превращенной мною в пещеру Аладдина, оазис. Я ведь никакой не собиратель, не буржуа. Я делал декор, в котором люди страшное советское время оттаивали. Все, что вы видите вокруг, - это декорации моей жизни. Я легко расстаюсь с вещами, я всегда ел с моими друзьями из коллекционного фарфора, который часто бился. У меня есть целая урна с разбитыми венецианскими бока лами и фарфором Гарднера.

- Откуда все взялось?

- Несмотря на то, что дом моего деда и до революции, и после был очень богатым, семейных вещей в мастерской нет. Я приехал в Москву с фибровым чемоданчиком со сменой белья. Создавая декор студии, я следовал детским воспоминаниям: все эти предметы в стиле «ар деко» и «ар нуво» были реальной обстановкой дедушкиного дома. Я еще застал эту обстановку, но в огромную восьми комнатную квартиру уже подселили каких-то пролетариев. Родители и дедушка остались в двух больших комнатах, забитых замечательными вещами, которые тогда еще не были антиквариатом, а были чем-то сверхмодным. И потом я стал похожее искать в Москве.

Можно ли назвать ваши интерьеры произведением художника Брусиловского?

- Конечно. Все, кто приходил в студию, ахали, и это было мне как сладкий сироп. Не оттого, что я грел свое самолюбие, а оттого, что «работало». Студия «работала». Я устраивал костюмированные балы - античные, цыганские. Это был чистый хеппенинг, рассчитанный на то, чтобы забыть, что за стенами дома лежит грязная мрачная Москва с тусклыми фонарями, с КГБ, с черными «Волгами» и вертухаями. Это можно назвать эскапизмом, но это было не бегство в маленькую раковину, а сознательный перформанс.

- Кстати, почему в книге нет изображения мастерской?

- Хотелось добиться исчезновения своего «я». Кроме того, я не хотел показывать свою замечательную реальную студию. Пусть читатель воссоздаст ее как некий парадиз, домыслит и дофантазирует.

- Как же в мастерской уживались Алла Пугачева и Илья Кабаков?

- Они и не уживались. У меня были разные круги общения, и я их не сталкивал, а тщательно тасовал. Много лет я как художник-постановщик сотрудничал с «Мосфильмом», потому попал в мир попсово-эстрадный и киношный. Режиссер, которым я сделал кучу фильмов, одно время был мужем Пугачевой, он меня с ней и познакомил. Еще был круг журналистский, в основном немцы и американцы. Они любили снимать у меня в мастерской телерепортажи о «другой» России, недодавленной большевиками. Для них я набирал полуандерграундную публику. Если иностранцам не хотелось скандала, приглашал более «чистых», вроде Ахмадули ной или Мессерера. Еще был кружок моих ближайших коллег-художников вроде Штейнберга, Кабакова, Янкилевского.

- А как власти реагировали на жизнь студии?

Вообще все началось с того, что я устроил прием для иностранцев. Во двор понаехали машины с флажками и дипномерами. Через пять минут — стук в дверь. Стоят трое милиционеров: «Что здесь происходит?» Я тут же иду в атаку: «У нас мероприятие, товарищ майор. Учтите, если пропадет хоть винтик выбудете отвечать. Выставите там наряды. И имейте в виду: у нас будет долго, несколько часов. Как, кстати, ваша фамилия?» Он совершенно обалдел. Наверно, пошел куда-то звонить. Пока суд да дело, все разъехались.

Вообще выкручиваться было просто. Например, мне звонят «оттуда» и спрашивают: «Вы приглашены сегодня в американское посольство - что собираетесь делать?» Я наивно отвечаю: «Было бы невежливо не пойти, так?» Молчание. «Минуточку, вы мне запрещаете? Запретите официально - я американцам бумагу покажу». Они приходят в ярость, но ответить не могут. Я же не призывал к бунту, не сообщал сверхсекретных данных, не имел допусков к информации, на госслужбе ни дня за всю жизнь не работал. Меня нельзя было вызвать ни в местком, ни в профком, неоткуда уволить.

- А ваше искусство нельзя было интерпретировать как антисоветчину?

- Власть, готовя репрессивные акции, рассчитывала на испуг, растерянность, неинформированность «советских людей». Нас - меня и моих друзей художников несколько раз после больших выставок за границей вызывали в Минкульт «для беседы». Мы готовились, распределяли роли. Я был «по прессе», поскольку владел языками и через знакомых дипломатов получал вырезки из газет о нас. Вот подлинный разговор в министерстве, случившийся после нашей выставки в Италии в 1965 году. Министр сразу начал: «Как на эти выставки попадают ваши работы? Что за антисоветские акции вы себе позволяете?» Я говорю: «Мы – художники, у нас есть мастерские, за которые мы платим. Эти мастерские открыты. Я не могу проверять паспорта у всех приходящих ко мне: я не знаю, кто этот человек — американец или эстонец». Министр: «Вас использовала западная разведка, о вас писали статьи, подрывающие интересы Советского Союза». Я: «Какие статьи?! Назовите». А у меня в ногах стоит портфель с вырезками из газет и их переводами на русский язык, я достаю переводы и начинаю читать. «Нас хвалят, это же все во славу советского ИСкусства», — говорю. «Покажите», — говорит министр. Тут уже я: «Минуточку, товарищ министр. У вас же наверняка все это есть. Почему я, частное лицо, должен информировать вас, министра великой страны?» И тут он проговаривается: «Нет, у нас нет возможности просматривать всю западную прессу». И дальше — это исторический факт! - мне говорят: «Товарищ Брусиловский, а не могли бы вы в дальнейшем поставлять нам западную печатную продукцию о советских художниках и переводить ее?» Потом встает один из «серых кардиналов», сидевших за отдельным столом, и жестким тоном говорит: «Вы сказали, что у вас открытая мастерская. Это значит, что вы и меня примете?» Я отвечаю: «Конечно, я ведь работаю для народа. Я очень хочу, чтобы компетентные люди посмотрели мои работы. Если они не являются антисоветскими, я готов показать их публично. Я хочу выставки в Москве, а не в Италии». Полная растерянность: «До свидания, спасибо». Естественно, никто в мастерскую не пришел. Я был демагогом, действуя точно по их схеме.