Прожитые годы постепенно превращаются в световые, собственная память начинает слипаться с историей, и непонятно, где проходит линия отреза частной жизни. Полвека назад я был подростком и жил в Запорожье, куда даже та небольшая культура, которую нам отмеряла тогдашняя власть, сочилась по капле, и книги ценились выше, чем валютные джинсы — о таком диве, впрочем, мы тогда еще и не слышали.