Темпы российского весеннего наступления оказались самыми низкими за последние три года, а в мае фронт окончательно встал, несмотря на высокий уровень потерь в живой силе с российской стороны. Численное преимущество практически перестало конвертироваться в территориальные приобретения российской армии.

The pace of Russia's spring offensive has been the slowest in the past three years, and by May the front had effectively ground to a halt despite continued heavy Russian personnel losses. Russia's numerical advantage has largely ceased to translate into territorial gains. The Russian command is confronting a systemic crisis.

На протяжении только последних трех месяцев Украина нанесла 55 результативных ударов по объектам российской нефтяной инфраструктуры и еще 18 — по прочим промышленным объектам. Хотя интенсивность этой кампании не превышает уровня последних месяцев прошлого года, увеличение ударной мощи дронов и каскадный принцип атак повышают нанесенный урон. Украинская воздушная кампания 2026 года выглядит очередным поворотным моментом в войне.

Over the past three months alone, Ukraine has carried out 55 successful strikes against Russian oil infrastructure and a further 18 against other industrial facilities. While the intensity of this campaign has not exceeded the levels seen in the final months of last year, improvements in drone strike capability and the cascading nature of the attacks have significantly increased the damage inflicted. Ukraine’s aerial campaign in 2026 appears to represent another turning point in the war.

Владимир Путин и путинская Россия, похоже, упустили шанс одержать победу в войне на истощение с Украиной. И это можно считать вполне историческим событием, которое еще недавно было трудно себе вообразить, которое еще предстоит осмыслить и к последствиям которого России еще предстоит привыкать и адаптироваться.

Vladimir Putin and Putin’s Russia appear to have missed their chance to secure victory in the war of attrition with Ukraine. This can be regarded as a genuinely historic development, one that would have been difficult to imagine until recently, that has yet to be fully comprehended, and to which Russia has yet to adapt.

Атмосфера страхов и слухов, нелепые приготовления и предписания на подступах к нынешнему 9 мая складываются в общую картину и общее ощущение: мало кто может и хочет разделить с Владимиром Путиным этот праздник, который давно был им апроприирован и освоен как день его личного политического торжества. Опасения украинских дроновых атак обнажают уязвимость главного героя праздничных мероприятий, а бронетранспортеры на въезде в Москву — отделенность его столичного логова от остальной страны.

The atmosphere of fear and speculation, the absurd preparations and restrictions surrounding this year’s 9 May celebrations all contribute to a broader picture and a common impression: very few people are able or willing to share this holiday with Vladimir Putin, a holiday he long ago appropriated and turned into a day of his own personal political triumph.

The political regime of ‘military Putinism’ as the new form that Vladimir Putin’s regime has assumed over the past five years is currently facing not yet a crisis, but certainly a crisis-like intensification, that is, a whole cluster of challenges, to each of which it has no convincing response.

Политический режим «военного путинизма» — той новой формы, которую режим Владимира Путина приобрел в последние пять лет, — сегодня находится перед лицом еще не кризиса, но уже определенно кризисного сгущения, то есть целого букета вызовов, на каждый из которых он не имеет убедительного ответа. Это вовсе не означает, что режим с ними не справится, не сумеет управлять их кризисным потенциалом, избегая слишком явной демонстрации своей слабости и снижая имиджевый и управленческий ущерб.

Дизайн и принципы успешно действующих демократий и федераций варьируются в широком диапазоне и в значительной мере являются компромиссом конкретных обстоятельств их возникновения, последующей эволюции и накопленной институциональной «зависимости».

The design and principles of successfully functioning democracies and federations vary widely and are largely a compromise shaped by the specific circumstances of their emergence, subsequent evolution, and accumulated institutional path dependency. What matters is not so much devising the best recipe for Russian democracy as identifying the key goals of reform and the problems of institutional design around which the main debate is unfolding today and is likely to continue in the future.

Part 3 of the report ‘Return to Normality and Advanced Democratisation’ is dedicated to possible scenarios for political transformation in Russia and was prepared as part of the project ‘Platform for Normalisation: Restoring the Future’. It addresses a question that is usually left outside the scope of political reform plans. A ‘window of opportunity’ for democratisation generally opens in the context of a crisis of the authoritarian regime. However, not all such crises lead to democratisation.

Третья часть доклада «Возвращение к нормальности и продвинутая демократизация», посвященного возможным сценариям политической трансформации в России и подготовленного в рамках проекта «Платформа нормализации: возвращение будущего», обращена к вопросу, который обычно остается за рамками планов политических реформ. «Окно возможностей» для демократизации, как правило, открывается в связи с кризисом авторитарного режима, однако далеко не все такие кризисы ведут к демократизации.

The report published below was prepared as part of the collective project ‘Platform for Normalisation: Restoring the Future’. Launched several years ago at the initiative of Russian economist Andrei Yakovlev, who has remained its coordinator and driving force, the project has brought together a substantial group of experts (in the broadest sense of the term).