Оригинал материала
Взгляд из спецприёмника: ограничения и возможности
Взгляд из спецприёмника: ограничения и возможности
Коллективное эссе-воспоминание об опыте заключения в спецприёмнике «Сахарово»
25 января 2024 года DOXA признали «нежелательной организацией».
Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.
Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.
В начале марта 2022 года авторка этого эссе на десять дней была заключена в спецприемнике «Сахарово» за участие в антивоенном митинге. В основу «Взгляда из спецприемника» легли дневниковые записи ее сокамерниц: анализируя эти тексты, авторка показывает, как пространство стерильной камеры-палаты преломляет взгляд заключенного в ней человека и как в этой среде изменяется представление о свободе и безопасности.
Редакторка
Редакторка
анастасияИллюстраторка
Иллюстраторка
SandyПубликация
11 сентября 2022 г.
Согласно концепции экологического восприятия Джерома Гибсона, инструмент зрения и смотрения — это не только глаз, а целая конструкция тела, которая существует в последовательности нога — туловище — шея — голова — глаз. В условиях инкарцерирования (заключения) любое существо лишается гибкости. Невозможность передвижения воспринимается как лишение субъектности.
Основа конструкции — возможность движения во все стороны сразу с помощью ног — становится недоступной. Помещение в ситуацию лишения свободы — это нарушение экологичного смотрения, оно становится невозможным. Перцепция с помощью глаза как инструмента становится ограниченной: взгляд упирается в стены, решётки, лица, тела. Кто-то становится невероятно внимательным к мелким деталям, потому что просто не в состоянии видеть вещи такими, какими видел раньше.
Объект палаты с решётками и [мое] тело составляют особую систему, которые неразрывно связаны друг с другом на десять дней. Внешние условия влияют на перцепцию — восприятие.
Я — и сломанное окно, висящее на одном углу, и дверь с закрытым окошком, и неудобная кровать
Размазывается степень соотношения между глазом и телом. Если раньше тело служило опорой, то в инкарцерированном пространстве оно — инструмент восприятия, который добывает информацию из ощущений.
Камера-палата
Белые стены бывшего ковидного отделения, тринадцать спальных мест, два из них — двухъярусные кровати. Туалет, душ и раковина — железные. На ум приходит прямая ассоциация с поездом — маршрут перестроен — десять суток путешествия «Москва–Сахарово–Москва». Всюду соприкосновение с чужим механическим взглядом камеры: в туалете, в автозаке, в машине конвоя и два перекрёстных взгляда в комнате-палате-камере.
В замкнутом пространстве субъектность каждой сводилась до решения каких-то мелочей. Взгляд изнутри на каждодневные практики микро-неповиновения как сохранение агентности тела и перцепции: возврат к привычному через домашние простыни и наволочки, специальная операция по занавешиванию мусорным пакетом лишнего фонаря-светильника в палате, кипяток в камере после отбоя в 23:00. Субъектность в теле обретается через ощущение, что можно что-то изменить в этом бело-стерильном мире через нарушение установленных правил: писать ручкой, использовать дезодорант, пронести шарф с прогулки обратно в камеру, курить в туалете, прячась в углу от глаза камеры.
Прогулка
Час на всё: помотать круги во дворе, ограждённом забором-решёткой, посмотреть на небо в клеточку, постоять под навесом, вдоволь вдохнуть свежего воздуха или дыма сигарет — кому что больше нравится. Попытаться рассмотреть что-то сквозь стены коробочки-камеры и убедиться, что другой мир за пределами стен существует. Глаза могут смотреть «за», но тело остается прикованным к месту, из-за этого чувствуется невозможность воспринимать: всё будто замыливается.
Прогулка — это время знакомств и общения. Выходили все девушки из обоих корпусов, разговаривали, пели, рассказывали свои истории задержания: одну девушку задержали за то, что она рисовала мелом на асфальте, другую за твит, нас — восемь человек — на акции, когда мы просто мирно шли. Спецприемник оказался еще и местом коллективных практик сестринства и сопротивления. Хрупкие женские голоса, содрогающие стены спецприемника.
Мы рассказываем про военное вторжение России в Украину, протесты и репрессии. Мы считаем, что сейчас, когда десятки медиа закрылись или перестали освещать войну, доступ к независимой информации важен как никогда.
Взгляд
Личное — это всегда политическое. Политическое прячется и внезапно обнажается в детских песнях из мультфильма «Бременские музыканты», из фильмов про Алису Селезнёву: «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко». Роятся смыслы и пути, ведущие к свободе. Совместные оптические практики: смотреть на небо и солнце, вставать напротив решетчатого потолка, и, насколько это возможно, долго-долго молча смотреть на светящийся шар, который слепит глаза. Смотрение вместе на одни и те же объекты — поиск оптической солидарности, переживания феноменологического опыта. Есть ещё что-то больше, чем я, чем спецприемник, чем люди, чем война. Есть?
Мир снаружи дистанцирован донельзя. Невидимой остается и система — люди в форме и с дубинками
Невидимость проблем, отсутствие возможностей протеста, среда, которая становится привычной — асимметрия видимости и невидимости. Специализированный взгляд политического заключённого настроен определенным образом, выцепляя объекты со-вместного из толпы, контекста города, видя повторяющиеся паттерны граффити и листовок. В спецприемнике взгляд цепляется за забытое: куртка с мерчем «Pussy Riot», книга протестных стихотворений от ОВД-Инфо — вот и всё.
Сон
Сон — это опора в спецприемнике, потенциал свободы, личного пространства, побега в никуда.
Дни начинаются одинаково. В шесть утра включается весь свет в камере-палате, многие продолжают спать. Аффорданс пробуждения у многих не срабатывал, я увидела этот момент только на десятые сутки в день выхода: смена мгновения темноты и разрезающий её яркий холодный свет.
М. Мерло-Понти:
Я не всецело пребываю в этих операциях, они остаются маргинальными, они развертываются передо мной, "я", которое видит или слышит, — это в каком-то смысле специализированное "я"
Ограниченный выбор — основа перцепции. Потеря привычного мира и помещение тела в коробочку воспринимается как разрыв контакта с миром. Но при этом контакт выстраивается внутри этой системы — с другими телами внутри этого пространства, с объектами, с субъектами надзирательной системы. Так происходит «временное обретение» тела как субъекта, способного воспринимать действительность. Рождается способность, которая действует одновременно с определенной средой существования, и утрачивается, как только тело теряет статус «заключённ_ой». Восприятие внешнего мира и ощущение собственного тела меняются почти одновременно.
Внешний мир
Связь с внешним миром восстанавливалась лишь на 15 минут в день. В этот момент мир снаружи воспринимался через звуки и смотрение других людей. Выдавался казённый кнопочный телефон — я успевала позвонить только маме и сказать, что со мной всё в порядке.
Между собой люди «снаружи» держали связь, а я держала связь с ними, смотрела на мир за стенами их глазами: мамиными, которые поддерживают войну, и глазами близкой подруги, которые ограждали меня от политической реальности
Полная неизвестность как невозможность нарратива (или, наоборот, возможность выстроить самое страшное и безрассудное) сменяется на режим наблюдения за театром абсурда. Угол зрения меняется. Неожиданно безопасное пространство внутри — белое, светлое, больничное, надежно запертое от проблем внешнего мира.
Когда тело срастается с пространством спецприемника, мир снаружи пугает больше, чем мир внутри: будто все проблемы начнутся, когда арест закончится. В обычной жизни арест пугает, а тут всё перевернулось с ног на голову.
«пока я была в сахарово и была там лишена большого количества вещей, в том числе доступа к новостям, я не знала, что происходит снаружи. между мной и миром, где идет война, была большая стена. пока я в тюрьме, все в порядке, все решают за меня, я даже как будто в безопасности»
Питание
В 9:00, 14:00, 18:00 (кажется) приносили казённую безвкусную уродливую еду в пластиковых коробочках. Скудный рацион без необходимого количества белка и при полном отсутствии свежей зелени и фруктов, из овощей — только свёкла и капуста. Многие просыпали это событие, многие не ели, некоторые пили только чай. Время еды — это время со-вместного, разговоров политических и нет, споров. Мы знакомились и узнавали друг друга. Противостояние угнетению через со-вместное — смех, разговоры. В точке лишения свободы вырастает общность разных. Практики заботы через разделение общего-необходимого: еды, воды, личного, голоса. Сопротивление жестокому мужскому миру с помощью детских практик — игр.
«Мне кажется, это дополнительное наказание. Скудный рацион, без необходимого количества белка и при полном отсутствии свежей зелени и фруктов, из овощей только свёкла и капуста. Можно получить в передачках колбасу, сыр, яблоки, в огромном количестве сладости»
Всё остальное расписанию не поддаётся, времени как концепта не существует. Было ощущение, что я в определённом месте — в спецприемнике, но не во времени: весь арест слипся в непонятную колбасу дней. Подъём, завтрак, звонок, обед, прогулка, ужин, отбой. Звонок и прогулка могут меняться местами или идти друг за другом. Вот и все разнообразие дня.
Система
«Полицейских уродует их система, они уродливо формируют её. Попадая в подобную среду как “преступник”, ты автоматически теряешь статус человека и гражданина. Особенно это заметно при нахождении в ОМВД. Там я провела меньше суток, но уж лучше ещё 9 суток в спецприемнике, чем снова попасть в отделение».
Спецприемник — место перекрёстка, перехода к внутренностям этой системы. А сама она несостыкующаяся, рассогласованная, иерархичная, нескладная в действиях сотрудников и надзирателей. Все разные: большие, маленькие, добрые, злые. Кто-то всё-таки люди, кто-то вкусил власти и делает вид, что защищает мир от страшных преступников в девчачьем обличии. А кто-то принимает на себя роль вожатого в детском лагере, полном непослушных детей, которые заливают водой пол во время принятия душа (а он был каждый день — везение или случайность) и каждый час просят кипяток-кипяточек.
Вопрос «сколько вам заплатили?» в ОВД не вызывал ничего, кроме недоумённого пожатия плечами
Попадая в подобную среду, «преступник» автоматически теряет статус человека и граждан_ки. Нам коллективно повезло: было относительно нормальное отношение, не было пыток. Хотя кажется, что это русская рулетка системы: если бы нас вдруг повезли в Братеево в этот же день, то всё было бы иначе:
Непредсказуемость
«Специфические практики заботы огромной системы: одноразовые светло-голубые полиэстеровые простыни, жирные говяжьи холодные консервы, изъятие шнурков, шарфов и капюшона в камере. Полная неизвестность как невозможность нарратива (или, наоборот, возможность выстроить самое страшное и безрассудное)».
Каждый день — новый устав. Постоянные приспособления к изменяющимся условиям как отсутствие стабильности. Постоянно меняющийся оператор навязывания позиции, полная рассогласованность действий: есть морковь или нет; пропустят ли сегодня доширак; два телефона на камеру, четыре или они не имеют права — и только один; лишение комфорта или, наоборот, нежданные подарки в виде листов нори, шоколада, дезодоранта и крема для рук в камере.
Казённая тёплая постель и куча еды — чистое везение. Спецприемник «Сахарово» — как санаторий, лишённый внутреннего страдания заключенного (как будто искупление вины заключается в страдании за выход на улицу, за бездействие, за невозможность остановить).
Другая история
Другая история тела как инструмента восприятия складывалась после беларуских протестов в августе 2020 года в Окрестино в Минске. Тогда 36 женщин попали в четырёхместную камеру следственной тюрьмы.
«В двери — квадратное окошко, створка откидывается вниз и превращается в полочку — это так называемая кормушка. Через эту кормушку допрашивают. Иногда, когда содержащиеся в камере женщины совсем уж отчаянно кричат, что нечем дышать, кормушку открывают ненадолго, чтобы впустить в камеру воздух. Через кормушку не кормят. Только к концу третьих суток передадут шесть буханок хлеба на 36 человек. У самого входа — раковина. Из крана течет только холодная ржавая вода. Никакой другой воды в камере нет. Рядом с раковиной — туалет. Дыра в полу. В дыру вровень с полом вмонтирована продолговатая ваза из грубого фаянса с рифлеными краями, чтобы можно было поставить ноги и сесть над дырой орлом. Туалетной бумаги нет. Когда заключенные просят туалетную бумагу, охранники предлагают им подтираться собственной одеждой».
Восприятие места телом, воспоминание боли и физических унижений. Тело помнит. Тело не забудет. Общее место в московской и минской историях — заплатили, послали, заставили, кураторы, организаторы, Америка, оранжевые технологии. Здесь тело лишается субъектности, невозможно, чтобы женское тело обладало выбором определенных действий.
С точки зрения системы, женское тело не может добровольно выбрать протест
Есть джентльменское правило, которое почти всегда работает в патриархатной системе: женщин не бить. Но бывают исключения в патовых ситуациях, когда режим находится под угрозой. В ход идут удары бутылкой или ногами, толкание в стену.
«В день своего освобождения Жанна стоит в коридоре, ждет, когда поведут на выход, и вдруг зовут эту Карину-Кристину, а та набрасывается на Жанну сзади и душит — своего рода напутствие».
После
После протестов в Беларуси восприятие человечности со стороны представителей системы воспринимается как ошибка выжившего: тело и взгляд готовы к худшему — к безнаказанным пыткам, ограничениям, голоду, отсутствию сна. Противоположность — Сахарово — незаслуженная подачка, везение.
Формируется интересный взгляд на восприятие опыта инкарцерирования окружающими как героическо-исключительного:
Я искренне не понимаю, почему меня всем друзьям в баре представляют как девчонку-которая-отбыла-арест-за-антивоенный-митинг. Это было не страшно и не по-геройски, по большей части, это было тупо
Лишение свободы — это ещё и лишение позитивных и негативных возможностей преобразования себя и окружающего. Внутренн_яя наблюдатель_ница в теле заключённо_й искажённо воспринимает позитивные возможности среды спецприёмника, обесценивая и девалидируя опыт. Может ли это быть ложной информацией о среде? Или среда феноменологически влияет на субъекта, превращая его в объект, над которым властвует только система? Пока на этот вопрос ответа нет.
Концепция взгляда меняется, тело становится аппаратом, которое воспринимает и записывает не только незнакомую среду, но и субъективное переживание опыта существа в неволе. Тело становится неотделимым от среды. Специализированное зрение заключённого — это разные попытки смотреть, примерять на себя другие роли: например, наблюдателя системы или субъекта, забывшего или постоянно помнящего, что мир снаружи — динамичен, изменчив, а потому и более опасен.
Другие материалы
Как писать письма политзаключенным?
FAQ о безопасном и очень важном виде активизма
Как уехать из России?
Собрали самые важные и неочевидные советы в одном гайде
«Мне бывает тут почти невыносимо, но гора писем греет меня, как летний лесной костер»
Как помочь Саше Скочиленко, которую держат в СИЗО, несмотря на аутоимунное заболевание и ментальное расстройство
«Я полностью понимаю вас. Я вырос в стране, отрешенной от мира, и с властью, с которой никогда не был согласен»
Как сдать международный экзамен, купить новый смартфон и строить планы на будущее, если ты студент_ка из Ирана
«Мы остаёмся здесь»
Монологи ЛГБТИК-людей про жизнь в нынешней России
