На руинах транзакционизма: дипломатическое поражение или игра в поддавки?

Восемь месяцев хаотичных и безуспешных усилий Дональда Трампа закончить войну в Украине и встреча с Владимиром Путиным в Анкоридже поставили большой крест как на мифе об особых отношениях Трампа с Путиным, так и на мифе о способности американского президента заключать прагматичные сделки с самыми жестоковыйными диктаторами и стронгменами.

Не транзакционистское мастерство Трампа, а непреклонность Путина, не ответившего на его ухаживания и не испугавшегося его угроз, остается в дипломатическом остатке восьмимесячного марафона. Парадоксальный урок заключается в том, что контрагенты Трампа оказались гораздо более ценностно заряженными, чем предполагала транзакционистская доктрина.

Сделки не случилось, особых отношений нет, и единственным результатом переговорного марафона стало постоянное откладывание жестких мер в отношении Москвы, о которых Трамп периодически вспоминал, но от реализации которых всякий раз уклонялся. В итоге более благоприятные условия для путинского наступления в этом году остаются единственным практическим результатом рухнувшего транзакционистского мифа. Трамп проиграл эту игру — вне зависимости от того, стало ли это результатом его изначального замысла или безосновательной самонадеянности.

Миф транзакционизма

Если бы президентом США в 2022 году был не Джо Байден, а Дональд Трамп, Путин все равно напал бы на Украину. Такой вывод можно уверенно сделать по итогам восьми месяцев пребывания Трампа в Белом доме и его хаотичных и противоречивых попыток «закончить войну в Украине».

И предвыборные похвальбы завершить войну за один день, и навязчивое заклинание «Потуса», что при нем эта война бы не началась, опирались на два предположения. Во-первых, что у Трампа есть некие особые взаимоотношения с Путиным и вообще особый подход к жестоковыйным диктаторам, вроде Путина и Си. Имелось в виду, что в отличие от Байдена и демократов он не отягощен либеральным доктринерством, а потому, вместо бесполезной конфронтации по поводу «ценностей», способен разговаривать с ними на языке реальных «интересов» и преодолевать те тупики международных отношений, которые создает и углубляет «лицемерная» зацикленность демократов на «ценностях».

Второе предположение, придававшее убедительность формуле «Если бы я был в офисе, войны бы не случилось», заключалось в том, что готовый договариваться с кем угодно на уровне «интересов» прагматичный Трамп в то же время способен демонстрировать гораздо бóльшие решительность и жесткость, нежели (лицемерные) демократы, когда необходимость продемонстрировать силу все же возникает. Сочетание этих качеств якобы производит впечатление на самых несговорчивых стронгменов, которые в результате вынуждены соглашаться на прагматичные сделки, которые умеет заключать Трамп.

На этих двух предположениях стоял миф о новаторском «траназакционистском» подходе Трампа к международным отношениям, который несет мир и процветание, — в отличие от «ценностного» либерального подхода, который лишь увеличивает количество войн и их продолжительность.

Как бы ни относиться к миротворческим усилиям Трампа на протяжении последних семи месяцев, как бы ни интерпретировать его мотивы и те или иные повороты его политики, можно констатировать вполне беспристрастно и определенно: за семь месяцев мы не увидели подтверждений ни первого, ни второго аргумента.

Двойное фиаско

Трампу не удалось найти магическую формулу взаимных интересов с Кремлем, несмотря на то что он решительно отбросил лицемерный предрассудок, согласно которому большая страна, напавшая на меньшую страну с целью захвата, считается агрессором и нарушителем права. Надо сказать, что, наблюдая тот кровавый тупик, в котором находились военный конфликт и международные отношения в целом в конце 2024 года, многие даже очень проницательные люди готовы были простить Трампу этот моральный релятивизм, надеясь, что он даст результат, которого никак не удавалось достичь в рамках либеральной парадигмы.

Но этого не произошло. Саммит в Анкоридже стал настоящим фиаско опорных элементов транзакционистской мифологии. Со времен предвыборной кампании Трамп постоянно апеллировал к своим особым отношениям с Путиным, логика которых простирается поверх обычных «красных флажков» российско-американских отношений. В подтверждение этого Трамп всякий раз тщательно рапортовал о времени, проведенном им в телефонных беседах с Путиным, неизменно называя их «хорошими» и «продуктивными».

Не позднее чем с февраля Трамп уповал на прорыв, который может принести его личная встреча с Путиным, и демонстрировал нетерпение в ее организации. (Первоначально надежды возлагались на встречу в Эр-Рияде, которой предполагалось отметить сто дней Трампа в Белом доме.) Хотя Путин уклонялся от такой встречи, «особые отношения» с ним оставались важнейшим внешнеполитическим активом Трампа, который непоправимо обесценился в Анкоридже.

Несмотря на все почести, оказанные Путину, повестка встречи была исчерпана за полтора часа вместо запланированных шести. А пресс-конференция свернута до краткой заготовленной лекции Путина о российско-американских отношениях и неловких благодарностей Трампа своим сотрудникам за подготовку саммита. Не так важно, кто именно выдумал историю о готовности Кремля к обмену территориями, которая стала поводом для саммита, — Стив Уиткофф, его российский переводчик или сам Трамп, — существенно, что Трамп не сумел в ходе встречи добиться какого-либо перелома, а Путин даже не оставил ему шанса сохранить лицо. Предположение об «особых отношениях» если и подтверждается, то только с одной стороны: отношение Трампа к Путину действительно выглядит необычно теплым, но никаких признаков взаимности так и не было продемонстрировано.

Однако фиаско мифа об «особых отношениях» и умении договариваться с диктаторами выглядит особо впечатляющим на фоне крушения второго мифа — о том, что, в отличие от демократов, в своих угрозах Трамп более последователен, достоверен и тверд, а потому его контрагенты относятся к этим угрозам серьезно.

Вся история миротворчества Трампа на московском направлении представляет собой череду угроз, исполнения которых Трамп стремился затем избежать. Впервые о жестких мерах в отношении Кремля он заговорил еще 30 марта. Однако уже через несколько дней направил в Москву Уиткоффа и весь апрель сообщал о скором прорыве в переговорах. Когда предложенный компромисс был окончательно отвергнут Москвой, Трамп буквально через несколько дней ухватился за брошенную ему Кремлем надежду на встречу с Путиным в Стамбуле.

Когда и она не состоялась, Трамп делал вид, что верит в прогресс на переговорах украинской и российской делегаций низкого уровня. В течение лета он чередовал рассказы о своем разочаровании в Путине, осторожные движения в направлении усиления давления на Москву и намеки на возможность скорого прорыва. Внезапно назначенная встреча на Аляске должна была стать их материализацией, но обернулась дипломатическим конфузом.

На протяжении лета Трамп сделал несколько шагов в направлении давления на Москву. Он согласился на поставки американского оружия в Украину через европейских посредников и за их деньги. Правда, оценить, насколько эта схема работает, пока достаточно сложно. Он ввел дополнительные тарифы за покупку российской нефти в отношении Индии. Наконец, в том или ином формате гарантии безопасности Украине стали предметом обсуждения в последних раундах консультаций его администрации с европейскими лидерами и Киевом.

В то же время Трамп вновь уклонился от использования более широкого арсенала средств давления на Москву, внезапно обвинив страны НАТО в закупках российских энергоносителей и потребовав их прекратить. Такая проблема действительно существует и требует согласованной стратегии со стороны Вашингтона и Брюсселя. Важным фактором этой стратегии является время: отказ станет возможным по мере нарастания профицита на нефтяном рынке. А до того реалистичным и разумным выглядит наращивание давления на российские поставки с помощью вторичных санкций и ценового потолка. В то же время формула, которой выражено требование Трампа, выглядит невыполнимой, а потому скорее уловкой, чем стремлением найти решение проблемы. В итоге история угроз Трампа в адрес Москвы оказывается ярким примером «фактора ТАКО» (TACO, Trump Always Chickens Out), то есть мнимой и безосновательной решительности, которая сменяется вынужденным отступлением.

Версии и последствия

Существуют три интерпретации поведения Трампа на треке российско-украинского урегулирования. Первая, наиболее враждебная к нему, апеллирует к слухам и предположениям, возникшим в середине 2010-х годов и утверждающим, что Кремль может иметь рычаги влияния на Трампа по мотивам его визитов в Москву, участия русских денег в его бизнесе и т.д. В рамках этой версии Трамп вынужден уклоняться от значительного давления на Путина, опасаясь разоблачений.

Вторая версия предполагает, что Трамп имеет ограниченные обязательства перед Путиным, которые могут быть связаны как с позицией и действиями Москвы в ходе первой предвыборной кампании Трампа, так и, например, с согласием Кремля не предоставлять помощь Ирану в ходе военной операции Израиля и США против Тегерана. В рамках этих обязательств Трамп со своей стороны минимизирует давление на Москву и американскую помощь Киеву, чтобы предоставить Путину возможность провести наступление 2025 года в наиболее благоприятных условиях.

Третья версия, наиболее благоприятная для Трампа, может заключаться в том, что у него просто нет достаточных рычагов давления на Путина. По сути, он ограничен теми же соображениями и обстоятельствами, которые ограничивали предыдущую администрацию как в вопросах передачи оружия Киеву и расширения помощи, так и в вопросах экономического давления. В рамках этой версии Трамп действительно верил в «химию» своих отношений с Путиным и свой гений «транзакционизма», который позволит ему не только остановить войну, но и развернуть политику Путина от прокитайского курса если не к проамериканскому, то к протрампистскому.

Хотя последняя версия выглядит наименее конспирологической и наиболее лояльной в отношении Трампа, она ставит жирный крест на том наследии, которое он, судя по всему, намеревался оставить истории по итогам своего второго президентства. Хотя Трамп и пытается встать время от времени в позу «стороннего наблюдателя», вновь подчеркивая, что не имеет отношения к российско-украинской войне, эта война остается центральным военным конфликтом современности. И пока она продолжается, в куполе любовно создаваемого Трампом зала его миротворческой славы зияет огромная дыра, которая лишает достоверности развешанные в нем трофеи, включая и Авраамовы соглашения.

Так или иначе, прошедшие восемь месяцев, вероятно, надолго отправляют транзакционизм на полку мифов практики международных отношений. Не транзакционистское мастерство Трампа, а непреклонность Путина, не ответившего на его ухаживания и не испугавшегося его угроз, остается в дипломатическом остатке восьмимесячного марафона. Парадоксальный урок заключается в том, что контрагенты Трампа оказались гораздо более ценностно заряженными, чем предполагала транзакционистская доктрина. Являясь в институциональном смысле в гораздо большей степени, чем Трамп, персоналистскими диктаторами, они в то же время презентуют свой политический выбор как долгосрочную стратегию, которую намерены оставить в наследство своей стране. И наоборот, имеющий гораздо меньший фактический контроль над политическим полем Трамп ограничивает свой горизонт кратким временем пребывания в Белом доме и нуждается в быстром результате, не располагая на самом деле достаточными средствами для его достижения. В итоге его контрагенты не слишком заинтересованы в тех предложениях, которые Трамп готов им сделать, сознавая, что он не может обеспечить их долгосрочной достоверности.

Впрочем, прошедший год ознаменовался не только провалом миротворческих маневров Трампа. Он также продемонстрировал, что во всяком случае пока что Украина не капитулировала и не понесла серьезного поражения в условиях резкого ограничения помощи Вашингтона, а Европа продолжает оказывать ей поддержку и сегодня, пожалуй, в еще большей степени, чем год назад, видит в противостоянии с Россией экзистенциальный вызов. На фоне нарастающей военной угрозы с востока и разбитой вазы «особых отношений» трамповский релятивизм, кажется, не имеет шансов стать европейским мейнстримом.

Произошедшее фиаско транзакционизма меняет историческую перспективу действий Трампа в течение этих восьми месяцев. Теперь поражение Украины, в случае, если она будет вынуждена в конце концов подписать невыгодный мир и стать в будущем объектом новой российской агрессии, неизбежно будет рассматриваться как последствие неблагоприятной для Украины и в то же время не приведшей к результату транзакционистской стратегии Трампа, давшей Путину больше возможностей для наступления. Триумф транзакционизма не случился, и с этим, кажется, согласен уже и сам американский президент. Теперь важно избежать позора. Мантра «Это не моя война» после года бесплодных миротворческих усилий, прекращения помощи Украине, давления на Зеленского, ссор с европейскими союзниками и так и не реализованных угроз в отношении Москвы выглядит бледной и беспомощной.