Komi Daily много писала о российской колониальной политике. Продолжая эту редакционную линию, мы запускаем новую рубрику. В ней мы будем рассказывать о людях и идеях, повлиявших на современные дискуссии о колониализме. Эти люди, как правило, жили в других исторических условиях и географических координатах. Поэтому их идеи не ложатся бесшовно на российские и коми реалии. Отсюда название рубрики – «В теории». Мы предлагаем вам соотнести их с собственным опытом и пониманием российского колониализма. Первая статья – о чернокожих интеллектуалах, осмыслявших колониальное отчуждение и ассимиляцию.

---

В статье встречаются слова, сегодня считающиеся неприемлемыми. Мы не одобряем их использование, но не решились цензурировать чернокожих авторов и сохранили их в приведённых цитатах.

Пелена и двойное сознание

1870-е годы, штат Массачусетс. Группа младших школьников ради игры покупает пачку визитных карточек. Обмен ими всем доставляет радость, пока одна девочка, новенькая, наотрез не отказывается взять визитку из рук одноклассника. В этот момент он понимает, что отличается от других детей. Ему кажется, что его отделяет от их мира огромная пелена. Мальчика зовут Уильям Эдуард Бёркхардт Дюбуа (W.E.B. du Bois, 1868–1963, американский вариант произношения – Дюбойс). Среди его предков – обращённые в рабство африканцы и белые рабовладельцы, голландские колонисты и французские гугеноты. Повзрослев, мальчик станет одним из основателей американской социологии, известным борцом за права чернокожих и первым темнокожим с гарвардским PhD.

Об этом эпизоде из детства Дюбуа вспомнит в статье, впервые опубликованной в журнале The Atlantic Monthly, а затем – в книге «Души чёрного народа» (The Souls of Black Folk, 1903), классике афроамериканской литературы.

После египтян и индийцев, греков и римлян, германцев и монголов чернокожий – своего рода седьмой сын, рождённый с пеленой и наделённый даром второго зрения в этом американском мире – мире, который не даёт ему истинного самосознания, но позволяет видеть себя лишь через откровение другого мира. Это особое ощущение, это двойное сознание, это чувство, будто ты всегда смотришь на себя глазами других, измеряешь свою душу меркой мира, который взирает на тебя с насмешливым презрением и жалостью. Человек постоянно ощущает свою двойственность: американец и чернокожий; две души, две мысли, два непримиримых стремления; два враждующих идеала в одном тёмном теле, которое только благодаря своей упорной силе не разрывается на части .

Уильям Дюбуа, The Souls of Black Folk, 1903 год

Пелена и двойное сознание – две метафоры, которые лейтмотивом проходят через всю книгу. Пелена – это и сегрегация, и расовые стереотипы, которые мешают увидеть в чернокожем полноценного субъекта. Это раскалывает его надвое. Дюбуа схватывает этой метафорой важную сторону расового угнетения – отчуждение от себя самого: «пелена» заставляет чернокожего смотреть на себя глазами белого. Преодолеть её, полагал он, помогут гражданское и политическое равноправие и доступ к образованию. Свои надежды он связывал с «Talented Tenth», талантливой десятой частью чернокожего населения США. Развитие образования поможет ей стать полноценной интеллектуальной элитой, которая, с одной стороны, опровергнет расовые стереотипы, а с другой – будет отстаивать интересы всех афроамериканцев.

Дюбуа не предлагал выбирать между частями раздвоенного сознания. Он делал ставку на их синтез: нужно стать полноценным американцем и полноценным темнокожим. В его книге убеждённость в необходимости формирования нации афроамериканцев соединяется с надеждой на то, что культура темнокожих будет признана частью мировой культуры. Позже он пересмотрит свои взгляды, увлечётся марксизмом и увидит путь к преодолению «пелены» в классовой борьбе. Дюбуа несколько раз посетит Советский Союз, а в ноябре 1958 года встретится с Никитой Хрущёвым.Спустя два года в Москву прилетит другой чернокожий активист, психиатр и член алжирского Национального фронта освобождения Франц Фанон. Его визит пройдёт без торжественного приёма. 35-летний, но уже умирающий от лейкемии Фанон приедет на медицинский осмотр. Врачи разведут руками, и он вернётся в Тунис дописывать свою книгу «Проклятьем заклеймённые» (Les Damnés de la terre), которая увидит свет за несколько дней до его смерти в 1961 году. Но мы расскажем о другой его работе, «Чёрная кожа, белые маски» (Peau noir, masques blancs, 1952).

Психопатология колониализма

Франц Фанон родился в 1925 году на Мартинике, в одной из старых французских колоний Карибского бассейна. В отличие от жителей африканских территорий Франции, мартиниканцы были не подданными, а гражданами. Фанон был воспитан в традициях французского патриотизма и в 18 лет добровольцем отправился воевать с нацистской Германией на стороне голлистских Свободных французских сил. На войне его наряду с ранением и наградами ждало разочарование: оказалось, что расизм есть по обе стороны баррикад. Многие мартиниканцы не считали себя чернокожими. С их – французских граждан – точки зрения, чернокожие жили в Африке. Но командование считало иначе и включало антильцев вместе с африканскими солдатами в колониальные подразделения. Для белого европейца различия между ними стирались.

После войны Фанон вернулся на Мартинику, где сблизился с известным поэтом и политиком Эме Сезером, одним из основателей негритюда – движения, выступавшего за ценность и самобытность культуры и идентичности чернокожих. В 1946 году он уехал в Лион, где изучал медицину и посещал курсы по философии. Там его ждал новый опыт расиализации. Однажды во время прогулки с белой подругой его арестовали и долго допрашивали лионские полицейские, подозревая в сутенёрстве.

— Смотрите, черный!.. Мама, смотри, негр!.. Ой! Смотри, он злится…

— Не обращайте внимания, месье, он не понимает, что вы воспитаны и образованы не хуже нас.

Мое тело мне вернули раздавленным, искалеченным, четвертованным, погруженным в тоску белого зимнего дня. Негр – зверь, негр – плохой, негр – злой, негр – урод; смотрите, негр, на улице холодно, негр дрожит, негр дрожит, потому что ему холодно, маленький мальчик дрожит, потому что боится негра, негр трясется от холода, пронизывающего его тело до костей, симпатичный мальчуган трясется от страха, он думает, что негр трясется от ярости, маленький белый мальчик хочет к маме на ручки: «Мама, этот негр хочет меня съесть!»

Франц Фанон, «Чёрная кожа, белые маски», 1952 год

После учёбы Фанон познакомился с каталонским психиатром Франсуа Тоскейесом и некоторое время проработал в экспериментальной клинике Сент-Альбан. Тоскейес полагал, что терапия – это прежде всего форма совместной жизни. Поэтому в Сент-Альбан размывали границу между пациентами и персоналом. Позже, уже в алжирском городе Блида, Фанон оборудует футбольное поле на территории клиники и будет адаптировать условия содержания к культурным установкам пациентов-арабов.

В 1952 году, вооружившись личным и клиническим опытом, он публикует книгу о колониальном расизме. «Чёрная кожа, белые маски» – анализ той самой раздвоенности, о которой писал Дюбуа. С точки зрения Фанона, колониальное отчуждение порождает невротические состояния. Европейские психоаналитики искали причины неврозов в семье. Неврозы антильцев же – продукт социальной среды, которую колониальное образование, литература и популярная культура насыщают расистскими стереотипами. Каннибализм, огромные пенисы, звериная сексуальность – расистский миф связывает чёрный цвет кожи с дочеловеческим состоянием. Воспитанный в такой среде чернокожий смотрит на себя чужими глазами. Он стремится обелить себя – и застревает в своего рода «лимбе», отвергнувший свою черноту и отвергнутый белыми. Заслуга Фанона – в анализе структуры этого комплекса неполноценности.

Франц Фанон утверждал, что колониализм закрепощает как чернокожих, так и самих белых («Белый заперт в своей белизне. Чёрный – в своей черноте»). В отличие от лидеров негритюда он не полагался на «возвращение к корням». Скорее, выход из этого невротического тупика виделся ему в сломе – или диалектическом снятии – самой системы, загоняющей людей в клетки «чёрной» и «белой» идентичности.

Я как цветной человек хочу лишь одного.

Чтобы инструмент никогда не владел человеком. Чтобы порабощение одних людей другими прекратилось раз и навсегда. Именно так – одних людей другими. Чтобы я мог открыть для себя и принять человека, где бы он ни находился.

Чернокожего не существует. Не существует больше, чем белого.Оба они должны отогнать от себя бесчеловечные голоса, – голоса наших предков, – чтобы сделать подлинное общение возможным. Но прежде чем обрести позитивный голос, нам нужно по требованию свободы преодолеть отчуждение.

Франц Фанон, «Чёрная кожа, белые маски»

Позже, примкнув к борцам за независимость Алжира от французской метрополии, Фанон стал оправдывать революционное насилие как неизбежный ответ на насилие колониализма.

«Чёрная кожа, белые маски» резонирует с опытом многих столкнувшихся с дискриминацией и отчуждением людей. Даже в текстах Каллистрата Жакова можно разглядеть черты описанного Фаноном комплекса неполноценности: коми философ называл себя «дикарём», оставившим родные леса, но так и не примкнувшим к «культуре». Однако сегодня эту книгу часто критикуют за сексизм, особенно заметный в тех пассажах, где автор, вторя классикам психоанализа, рассуждает о белых женщинах, якобы втайне для себя желающих быть изнасилованными чернокожим. Защитники мартиниканского психиатра замечают, что в последней книге он выступил за равные права для мужчин и для женщин.

Что ещё важнее: работа Фанона, как и книга Дюбуа, анализирует дискриминацию по цвету кожи. Споря с Сартром, будущим автором предисловия к «Проклятьем заклеймённым», Фанон пишет: «Жан-Поль Сартр забыл, что физическое страдание чернокожих значительно отличается от физического страдания белых». Более того, он неоднократно оговаривается, что его выводы релевантны прежде всего для мартиниканцев и других антильцев.

Однако в «Чёрной коже, белых масках» есть то, что можно расширить на другие географические и культурные контексты. Это анализ языковой ассимиляции.

Язык как орудие колониализма

В «Душах чёрного народа» выросший в англоязычной среде Дюбуа лишь мимоходом затрагивает проблему утраты языков. В последней главе он пишет о песенной традиции афроамериканцев, хранящей память о страданиях обращённых в рабство чернокожих («Песни скорби»). В ней встречаются и песни, написанные давно утратившими смысл словами:

Ребёнок пел её своим детям, а те – детям своих детей, и так она дошла до нас через две сотни лет, и мы поём её своим детям, зная так же мало, как и наши отцы, что означают её слова, но хорошо понимая смысл её мелодии.

Уильям Дюбуа, The Souls of Black Folk

Франц Фанон подробно анализирует сам процесс языковой ассимиляции и посвящает ему первую главу своей книги. Антильская буржуазия, пишет он, практически никогда не говорит на диалекте, предпочитая ему «государственный» французский язык. А в мартиниканских школах детей учат презирать «креолизмы». Языковая политика – один из ключевых элементов той машины, что производит колониальный комплекс неполноценности. Хорошее владение французским позволяет антильцу стать «белее», «ближе к полноценному человеку»:

Каждый колонизированный народ – то есть каждый народ, оригинальная местная культура которого была подавлена и похоронена, народ, которому был навязан комплекс неполноценности, – попадает в ситуацию прямого контакта с языком цивилизации, с культурой метрополии. Чем лучше колонизированный усваивает культурные нормы метрополии, тем больше он отдаляется от своих джунглей. Отказываясь от своей чернокожести, от своей принадлежности к джунглям, он становится белее.

Франц Фанон, «Чёрная кожа, белые маски»

Фанон, как и Эме Сезер, писал на французском. Французский и английский были в то время языками и африканской литературы. В 1960–1970-х годах вопрос о том, нужно ли дальше использовать языки бывших метрополий, вызывал споры среди африканских писателей.

Нигериец Чинуа Ачебе (1930–2013) утверждал, что готов и впредь, не испытывая стыда, писать на английском языке, который «был ему дарован». Прекрасно осознавая его связь с колониализмом, Ачебе видел в английском общее средство коммуникации африканских литераторов, чьи родные языки часто не сходны друг с другом и не годятся для общения в масштабах континента. При этом он подчёркивал, что африканцы должны адаптировать и изменять этот язык, чтобы выражать на нём свой собственный опыт:

… мой ответ на вопрос «Может ли африканец выучить английский настолько хорошо, чтобы писать на нём литературные произведения?» – безусловно, «да». Если же меня спросят: «Может ли он когда-нибудь научиться пользоваться им как носитель языка?», я отвечу: «Надеюсь, что нет». […] Цена, которую должен быть готов заплатить мировой язык, – это подчинение множеству различных видов использования. Африканский писатель должен стремиться […] создать такой английский, который был бы одновременно универсальным и способным передать его особый опыт.

Чинуа Ачебе, The African Writer and the English Language, 1965 год

С Ачебе полемизировал кенийский писатель Нгуги Ва Тхионго (1938–2025). Описывая утраченную идиллию общения на родном кикуйу и школьную травму отлучения от него (в том числе через телесные наказания), он относил английский к арсеналу психологического насилия империализма.

Контролируя культуру народа, колонизатор контролирует его разум. Владение языком метрополии было навязано как основная мера интеллектуального развития кенийского ребёнка. В родном языке хранился опыт народа, и утрачивая его, кениец отчуждался от самого себя. Преодоление колониального наследия Нгуги связывал с развитием литературы на коренных языках Африки.

Поскольку культура не просто отражает мир в образах, но и фактически, посредством этих самых образов, формирует у ребенка способность видеть этот мир, колониальный ребенок был вынужден воспринимать мир и свое место в нём так, как это виделось, определялось или отражалось в культуре навязанного ему языка.А поскольку эти образы в основном передаются через устное творчество и литературу, это означало, что ребёнок отныне будет видеть мир только так, как он представлен в литературе его приёмного языка.

С точки зрения отчуждения, то есть видения себя со стороны, как будто ты – другое «я», не имеет значения, что импортированная литература несла великую гуманистическую традицию лучших произведений Шекспира, Гёте, Бальзака, Толстого, Горького, Брехта, Шолохова, Диккенса. Это великое зеркало воображения неизбежно располагалось в Европе, в её истории и культуре, а остальная часть мира виделась из этого центра.

Нгуги Ва Тхионго, Decolonising the Mind, 1986 год

Миф о чистоте языка

Рей Чау обращает внимание на то, что у Фанона расиализация происходит также и на уровне языка. Белизна кожи коррелирует с чистотой французского. Миф о чистоте оказывается неотъемлемой составляющей языкового угнетения и в других культурных и географических контекстах. Именно его поднимает на щит сегодняшняя языковая политика России. А положение французского в канадской провинции Квебек в 20 веке показывает, что расистские тропы вполне могут применяться и к белым. Язык французских колонистов, вытеснявший языки коренных народов Канады, сам оказался выдавлен на периферию английским, языком политически, экономически и культурно господствующего англофонного меньшинства. Ещё в середине 20 века франкоязычный житель Квебека часто мог услышать в свой адрес презрительное Speak white! (Говори по-белому!). По иронии квебекский французский воспринимался – и воспринимается до сих пор – как неполноценный и некоторыми носителями «правильного» французского, français de France.

В споре африканских писателей Рей Чау занимает, скорее, сторону Чинуа Ачебе. Она не разделяет идеи Нгуги Ва Тхионго и ставит под сомнение возможность вернуться к той «гармонии», что предшествовала травме столкновения с (колониальной) современностью. Вместо этого она предлагает переосмыслить фигуру «носителя языка» – того самого, который только и может якобы «правильно» и «без акцента» использовать язык. На деле же язык – это практически бесконечная вариация акцентов и способов его использования. С этой точки зрения «носитель» оказывается фигурой того же порядка, что и «белый» для чернокожего антильца. Забыть о нём – вполне фаноновский жест. И не правильнее ли, вместо того чтобы впадать в ту или иную разновидность национализма, демонтировать саму колониальную матрицу?

---

Если вы дочитали до этого места, поделитесь своим мнением. Испытывали ли вы раздвоенность сознания? Чья позиция вам ближе – Ачебе или Нгуги? Нужно ли полностью перейти на коми язык или русский вполне годиться для выражения вашего опыта? Можете написать об этом в наших аккаунтах в Telegram и Instagram. Но не забывайте об опасности: российские власти считают Komi Daily «террористической организацией».