Конец доктрины: почему даже новая мобилизация не позволит России достичь победы

Владимир Путин и путинская Россия, похоже, упустили шанс одержать победу в войне на истощение с Украиной. И это можно считать вполне историческим событием, которое еще недавно было трудно себе вообразить, которое еще предстоит осмыслить и к последствиям которого России еще предстоит привыкать и адаптироваться.

Способность мобилизовать огромный ресурс живой силы с высоким порогом чувствительности к потерям являлась ядром наступательной стратегии России, опиравшейся во многом на опыт и мифологию победы во Второй мировой войне. Сегодня дело идет к тому, что украинская «стена дронов» будет способна перемолоть едва ли не любое количество живой силы противника.

В такой ситуации даже еще одна «частичная» мобилизация с большой вероятностью не обеспечит перелома в военных действиях. Ее ресурс будет перемолот за несколько месяцев, но не приведет к победе, которая могла бы хоть как-то оправдать этот расход. Именно это определяет крайне высокие риски новой мобилизации для путинского режима. Результат для России может оказаться больше похожим на итог Первой мировой войны, нежели Второй.

Конец доктрины «войны на истощение»

Когда 24 февраля 2022 года Владимир Путин двинул 120-тысячную армию и танковые колонны с буквами Z и V на Киев, предполагалось, что — за исключением отдельных очагов — в основном Украина и украинские военные не окажут вторжению активного сопротивления по причине его бесполезности. Казалось очевидным, что ни у кого из соседей России — в том числе у Украины — нет возможности противостоять ресурсной мощи «русского медведя», питающегося к тому же углеводородами из своей бескрайней тайги. И это лишь вопрос политической воли Москвы, докуда дойдут российские танки — до Киева, Львова или до польской границы.

Обратной стороной этой убежденности стало поражение российской армии под Киевом, когда ее «психическая атака» захлебнулась. Это, однако, было расценено как тактический просчет и не поколебало общего стратегического видения. И в Москве, и на Западе господствовало представление, что новым сценарием военного конфликта становится война на истощение и что даже ограниченная мобилизация ресурсов на стороне России делает ее продвижение вперед и военную победу пусть и не столь быстрыми и триумфальными, но неизбежными.

Это представление оставалось непоколебимым вплоть до 2025 года, когда Дональд Трамп, лишив Украину большей части американской помощи, сделал его главным аргументом своей переговорной стратегии: Украина теряет людей и территорию, но не способна переломить ход войны, а потому у Киева нет другого выбора, кроме как идти на уступки Москве, — внушал он Владимиру Зеленскому, опираясь по сути на сложившийся консенсус «военного реализма».

Однако опасения относительно развала украинского фронта в результате нехватки живой силы и неизбежного прорыва российских войск в результате ее накопления, которые были весьма актуальны еще в начале 2025 года, сегодня, кажется, ушли в прошлое. Уже в течение 2025 года война на истощение стала выглядеть по крайней мере двусторонним вызовом. Россия вынуждена была задействовать значительно больший экономический и человеческий ресурс для наступления, чем обороняющаяся Украина, но при этом не достигала значимого результата. Экономический оптимизм, питавшийся государственными инвестициями, быстро угасал, бюджетная проблема разрасталась. А стремительное развитие дроновой компоненты войны меняло само представление о критических ресурсах военного успеха.

В первой половине 2026 года ситуация продвинулась еще на один шаг. Украинские дроновые атаки поражают теперь экономическую и военную инфраструктуру едва ли не на большей части российской территории, нанося значительный моральный и экономический ущерб. Но еще более важно, что сегодня дело идет к тому, что украинская «стена дронов» будет способна перемолоть едва ли не любое количество живой силы противника.

Именно последнее обстоятельство выглядит поворотным моментом в ходе как этой войны, так и — в каком-то смысле — российской истории в целом. Способность мобилизовать огромный ресурс живой силы с низким порогом чувствительности к потерям являлась ядром наступательной стратегии России, опиравшейся во многом на опыт и мифологию победы во Второй мировой войне. Российские танковые армии, сопровождаемые несметной и не жалеющей своей жизни пехотой, и были основным инструментом и подтверждением советского и российского военного могущества. Танки выбыли из дела давно, но преимущество в живой силе по-прежнему оставалось главной ставкой российских наступлений в Донбассе в 2024–2025 годах. Однако их результаты показали: перед «стеной дронов» преимущество в живой силе больше не является критическим ресурсом успеха наступательной операции.

Вторая мировая или Первая?

Модель коммерческого набора контрактников, которая подпитывала российскую доктрину войны на истощение в течение трех лет, похоже, находится в кризисе (→ Re: Russia: Контракт сломался). Но это кризис, вероятно, носит более системный характер, чем кажется на первый взгляд. Дело не в том, что желающих подписать контракт стало меньше, а в том, что даже если бы их стало больше, это, скорее всего, также бы не помогло. В кризисе находится сама российская доктрина войны на истощение. И даже если Путин объявит еще одну «частичную» мобилизацию и вновь наберет 200 тыс. человек, это, вероятно, позволит несколько продвинуть линию фронта, но скорее всего не приведет к перелому в войне или серьезному изменению баланса сил. Интенсивность российских потерь может вырасти с сегодняшних 30 тыс. человек в месяц до 45–50 тыс. Задействованный ресурс будет перемолот дроновым занавесом в течение считаных месяцев, и Путин просто отправит на смерть еще 200 тыс. россиян, но не добьется той победы, которой это можно было бы хоть как-то оправдать.

Вероятность такого результата повышает риски Кремля в принятии решения о мобилизации. В ситуации, когда недовольство войной в России ощутимо нарастает и грозит стать практически повсеместным, бросить в топку наступления не тех, кто согласился на это добровольно, за денежное вознаграждение, как это было в последние три года, а принудительно мобилизованных, и в итоге не добиться успеха — очень большой риск.

Совершенно иной, чем в прошлый раз, может оказаться в моменте и реакция общества на объявление о мобилизации. Осенью 2022 года российским властям удалось создать по крайней мере у части россиян ощущение, что «отечество в опасности». После трех лет отчетов о том, что «специальная операция развивается в соответствии с планом», это вряд ли удастся повторить. Но главное отличие заключается в том, что в прошлый раз у российского обывателя еще не было понимания, что вся тактика военного командования состоит в мясных штурмах и заваливании огневой силы противника трупами собственных новобранцев, а средний командный состав представляет собой прослойку рэкетиров и беспощадных грабителей собственных солдат. Сегодня такое представление достаточно широко распространено.

В подобных обстоятельствах новая мобилизация ради еще одной попытки наступления на Донбассе может стать репликой Брусиловского прорыва русской армии летом 1916 года. Стратегия прорыва точно так же делала ставку на превосходство в живой силе (в полтора-два раза), позволявшее начать одновременное наступление сразу на нескольких направлениях. Однако после первоначального успеха операция захлебнулась и не привела к перелому в ходе войны. По мнению многих историков, неудача операции на фоне колоссальных потерь (не менее полумиллиона убитыми и ранеными) подорвала легитимность царского режима и запустила процесс распада российской военной машины, закончившегося революцией и Гражданской войной. Победный миф Второй мировой войны, питающий пропагандистский дискурс Кремля, может обернуться повторением истории ее поражения в Первой, причиной которого стала не интервенция, а внутренний надлом и кризис легитимности.

При этом последствия того, что перед лицом дроновой армии Россия не сумела реализовать преимущество в живой силе как ресурс победы в войне на истощение, не ограничатся рамками конфликта с Украиной. Возможно, это станет началом новой эры в истории России и ее взаимоотношений со своими соседями. Образ «российского медведя» и представление о его неоспоримом военном преимуществе в конвенциональной войне уходят в прошлое. Сдерживание экспансионизма Москвы становится вопросом возобновляемого ресурса дроновых войск, а не невосполнимого ресурса живой силы. А российский милитаризм больше не сможет питаться мифом о неизбежности российской победы «малой кровью», используемым как угроза во внешних отношениях и как подтверждение статуса «великой державы» во внутренней политике.