Под атакой небесных сил: сможет ли Россия найти ответ на асимметричное украинское контрнаступление?

Россия находится сегодня в самой тяжелой ситуации с осени 2022 года, когда российская армия в Украине была вынуждена отступать и оставила около 17 тыс. кв. км оккупированной территории. Сегодня, однако, речь идет не об отступлении на земле, а о преимуществе в среднем небе, которое получила Украина, развивая асимметричное наступление на российскую тыловую инфраструктуру. Его масштабы позволяют некоторым американским официальным лицам говорить о переломе и о том, что Украина на данный момент выигрывает войну.

Пока это наступление нацелено на российскую нефтеперерабатывающую промышленность и топливную блокаду Крыма, однако в перспективе может парализовать логистику на оккупированных территориях и отрезать передовую линию российских сил от тыловой инфраструктуры. Если этот план удастся, он может привести к обрушению отдельных участков российского фронта, как это случилось и в 2022 году.

В публичных заявлениях Владимир Путин сознательно игнорирует успехи украинского асимметричного наступления и продолжает утверждать, что российские войска динамично продвигаются на земле, несмотря на несоответствие этих утверждений действительности. Такая стратегия модерации неудач способна лишь временно снизить их эффект. И основным вопросом на сегодня остается, сможет ли — и насколько быстро — Россия найти ответ на украинское преимущество в небе, защитить жизненно важную логистику или нанести асимметричный удар, способный нивелировать понесенные ею имиджевые и структурные потери.

Среди возможных направлений российского контрудара — вступление в войну Беларуси, новая «частичная» мобилизация, эскалация ядерной угрозы и гибридная атака на одну из европейских стран. Возможен и военно-технологический ответ, направленный на нивелирование или компенсацию украинского преимущества. В марте–апреле расходы российского бюджета подскочили на 1,5–2 трлн рублей, что может быть связано с дополнительными инвестициями в военные программы.

Однако эффективность российского ответа будет зависеть от того, насколько он учитывает изменившуюся парадигму войны. Эта новая военная парадигма девальвирует преимущества, на которые традиционно ориентировалось российское командование и которые были нацелены прежде всего на продвижение на земле. Новые реалии войны и судьба сухопутного коридора в Крым, перерезанного украинскими беспилотниками, демонстрируют, что такое продвижение во многом теряет значение на фоне господства противника в небе.

Новые реалии требуют прежде всего технологических решений — быстрого создания и масштабирования антидроновой ПВО либо наращивания возможностей мидлстрайков, способных создавать симметричные угрозы для противника. А также динамичного внедрения и масштабирования инноваций, которые обеспечивает сегодня дроновая коалиция Украины и ее европейских союзников.

Украинское асимметричное контрнаступление

Владимир Путин и Россия вместе с ним находятся сегодня в самой тяжелой для себя ситуации с осени 2022 года, когда российская армия в Украине вынуждена была отступать и оставлять оккупированные ранее территории. Потери составили тогда в совокупности около 17 тыс. кв. км — в два раза больше, чем было вновь завоевано с тех пор. В отличие от 2022 года, нынешний «кризис СВО» является пока не кризисом фронта, а кризисом неба. Несмотря на это, его масштабы уже сегодня таковы, что позволяют высокопоставленным сотрудникам Государственного департамента говорить о «переломе» и о том, что «на данный момент… Украина выигрывает войну».

Утрата контроля над небом российской стороной и нарастающее дроновое преимущество позволили ВСУ развивать асимметричное контрнаступление не на линии соприкосновения на земле, но атакуя российскую тыловую инфраструктуру на нескольких направлениях. Во-первых, инфраструктуру российской нефтепереработки в глубине России и, во-вторых, российскую логистику на оккупированных территориях Украины. Первое направление атаки ведет к разрастающемуся топливному кризису, второе — к частичной утрате российской стороной контроля над сухопутным коридором, связывающим Россию и аннексированный Крым, и кризису жизнедеятельности на территории полуострова. В результате задача системного разрыва блокады Крыма, которая являлась одной из фактических целей российского полномасштабного вторжения в Украину, после четырех с половиной лет противостояния, стоившего России полутора миллиона человек убитыми и ранеными, оказалась невыполненной (перспективу такого развития событий Re: Russia предсказывала еще в середине мая → Re: Russia: Коридор возможностей).

Украинское асимметричное контрнаступление на данном этапе направлено не на изменение баланса сил воюющих армий на земле, но на достижение символического и в то же время системного эффекта социальной и экономической дестабилизации в России. При этом планы украинской стороны предполагают дальнейшее развитие воздушного наступления на оккупированных территориях, которое, по замыслу, должно парализовать российскую логистику в целом, и в том числе — систему снабжения передовых позиций российских войск (об этой задаче прямо говорил министр обороны Украины Михаил Федоров).

В случае успеха эта стратегия может привести к обрушению участков российского фронта, даже несмотря на то что украинская сторона практически не имеет сил для наземного наступления. В данный момент об этом можно говорить как об угрозе: фактических свидетельств системного нарушения снабжения фронта пока нет, хотя отдельные репортажи фиксируют нехватку на передовой «всего» — «людей, снарядов, птичек» (дронов) и еды. Угроза логистической блокады фронта выглядит все более реальной, что отражается в том числе в нарративах российских z-блогеров, достаточно тонко улавливающих и транслирующих изменения военной конъюнктуры. По мнению некоторых из них, подобное развитие событий станет неизбежным, если российская сторона не найдет адекватного ответа на украинское господство в «малом небе», то есть в зоне действия мидлстрайков. Масштаб украинского инфраструктурного наступления в этом случае сведет к нулю в том числе и эффект ограниченного наземного успеха, которого Россия надеется добиться в результате захвата Константиновки в ближайшие недели.

Основным вопросом на сегодняшний день, таким образом, является вопрос времени — как быстро Россия сумеет найти ответ на украинское преимущество в небе и защитить свою жизненно важную логистику или нанести асимметричный удар, который нивелирует и уравновесит понесенные российской стороной пока не территориальные, но имиджевые и структурные потери.

Покерфейс и прикуп: чем ответит Путин?

Тем временем Владимир Путин играет в военный покер. На протяжении июня на фоне резкого ухудшения ситуации он демонстрирует нарочитые спокойствие и самоуверенность, что характерно для него в некоторых кризисных ситуациях, когда немедленный ответ на вызов отсутствует или требует дополнительного времени и перегруппировки сил.

Путин проводит совещания, посвященные незначительным социальным и экономическим вопросам и призванные продемонстрировать стабильность социальной и экономической динамики, а также встречи с «бойцами СВО» и рядовыми военными, на которых неизменно утверждает, что российская армия продвигается вперед «на всех направлениях» и планомерно приближается к достижению своих целей. Что очевидно не соответствует действительности.

Эта стратегия игнорирования реальности и модерации ее информационного шлейфа безусловно является сознательной. 18 июня Путин полностью проигнорировал крупнейшую воздушную атаку на Москву и нефтеперерабатывающий завод в Капотне, продемонстрировавшую дисфункцию столичного кольца ПВО, и ограничился протокольными заявлениями по повестке саммита АСЕАН в Казани. Однако на следующий день провел заседание Совета безопасности в узком составе, которое, возможно, было посвящено сложившейся ситуации, но о котором было сообщено лишь, что «с докладом по одному из направлений внешней политики выступил министр иностранных дел Сергей Лавров». 23 июня Путин проводил совещание с членами правительства, посвященное «старту программы наставничества для выпускников медицинских учебных заведений», переходу на электронные перевозочные документы и программе трудоустройства выпускников вузов. По завершении этой постановочной части, продвигающей патерналистский идеал эффективного социального государства, участники перешли к обсуждению ситуации с топливом в России и снабжением Крыма, которое продолжилось также после завершения трансляции. Судя по всему, в этой закрытой части было принято окончательное решение о немедленном расширении импорта бензина для снижения дефицита на внутреннем рынке.

Впрочем, в начале совещания Путин упомянул украинские дроновые атаки, чтобы сформулировать официальную рамку их интерпретации, которую позже в тот же день он воспроизвел во время встречи с «выпускниками военных вузов». В трактовке Путина «киевский режим, по мере того как ситуация для него на фронте стремительно ухудшается», «взял на вооружение тактику нанесения ударов по нашим гражданским объектам», которые имеют целью «раскачать общество» и последствия которых для топливного рынка не столь значительны и будут сведены правительством к минимуму или даже к нулю в ближайшее время.

Однако такая модерация имиджевого ущерба способна лишь временно снизить его негативные последствия и уж точно не способна изменить ситуацию в небе. А потому главный вопрос состоит в том, что может Россия предпринять, чтобы остановить или компенсировать украинское инфраструктурное наступление и вернуть себе преимущество на том или ином направлении и образ стороны, приближающейся к победе. На повестке несколько обсуждаемых форматов контрудара, в том числе — вступление в войну Беларуси, новая «частичная» мобилизация, эскалация ядерной угрозы. Наконец — гибридная атака в отношении одной из европейских стран, которая, поставив Европу на грань масштабной ракетно-дроновой войны с перспективой последующей ядерной эскалации, принудит ее к переговорам по украинскому вопросу и обсуждению повестки «взаимной безопасности» в ее кремлевском понимании.

Все эти сценарии, а также их комбинация выглядят в той или иной степени вероятными. Хотя источники российских СМИ сообщают об обсуждениях возможности провести мобилизацию в России этой осенью, после думских выборов, украинское военное руководство утверждает, что не рассматривает такой сценарий как критический фактор, способный изменить оперативную обстановку. Выйдя с помощью стены дронов на рубеж российских потерь 200 человек на квадратный километр, Украина сможет «перемолоть» мобилизационный ресурс, потеряв не более полутора тысячи квадратных километров, в то время как политический урон принудительной мобилизации будет для Кремля весьма значительным. В особенности — если и он не приведет к очевидному перелому. Вступление Беларуси в войну выглядит маловероятным и вряд ли будет достаточно эффективным, даже если оно состоится. Пока, по утверждениям Зеленского, Минск отключил ретрансляторы, которые помогали в наведении российских средств поражения по Украине.

Эскалация напряженности в отношениях с европейскими странами и гибридный конфликт на Балтике по-прежнему остаются вероятной угрозой, к которой граничащие с Россией государства готовятся все более серьезно (→ Re: Russia: Лиса на Балтике). Фабула такого конфликта в определенной мере может повторять успешный сценарий противостояния Ирана Соединенным Штатам. Используя уязвимость Европы перед лицом ракетно-дроновых атак, Россия может попробовать «испытать» европейскую приверженность обязательствам коллективной безопасности и принудить ее к переговорам на фоне угрозы масштабного конфликта, а также экономической и политической дестабилизации. Это станет серьезным испытанием для политического единства Европы (→ Re: Russia: Полуэкзистенциальная угроза).

«Окно возможностей», новая парадигма войны и формула победы

Глава украинского Минобороны Федоров говорит, что у Украины есть «окно» примерно в шесть месяцев, в течение которых она должна максимально реализовать достигнутое сегодня преимущество. Министр имеет в виду, что за это время Россия адаптируется к ситуации, как это не раз бывало в прошлом, и найдет средства противодействия украинскому воздушному наступлению.

Действительно, наиболее логичным и безопасным был бы сугубо технологический ответ, который предполагает либо создание и масштабирование российской стороной антидроновых средств ПВО, либо наращивание возможностей российских мидлстрайков, создающих симметричные угрозы и потери для Украины (24 июня Россия нанесла массированный «зеркальный» удар «шахедами» по объектам «Нафтогаза» в четырех областях Украины). Однако это потребует неординарных решений в связи с отсутствием у российских военных систем связи, подобных Starlink, и пока контуры подобной стратегии не просматриваются.

В то же время обращает на себя внимание, что на фоне сдержанных расходов российского бюджета в январе–феврале 2026 года в марте они сразу на 1,5 трлн рублей, то есть почти в полтора раза, превысили мартовские расходы прошлого года. Такой скачок вряд ли можно объяснить инерционным ростом военных трат — более вероятным выглядит предположение об экстренных вложениях в новые военные программы, связанные с производством ракет, дронов или средств борьбы с ними. В таком случае отдачу от этих вложений мы можем увидеть уже осенью.

Помесячные расходы федерального бюджета в номинальном выражении в 2025 и 2026 годах, млрд рублей

В то же время новый этап технологической дроновой гонки может оказаться для России более сложным в условиях слаженного функционирования «дроновой коалиции» Украины и ее западных партнеров, которое обеспечивает сопряжение технических инноваций и инвестиций в их быстрое масштабирование (→ Re: Russia: Наступательный локдаун).

В более широкой перспективе успех украинского асимметричного наступления ставит вопрос о переосмыслении «парадигмы войны» и условий достижения «военной победы», к которому Москва, вероятно, не готова. Российская военная доктрина ставит в центр представлений о победе продвижение на земле и захват территории противника. Еще недавно такое ее понимание казалось непреложным. А высказывания Владимира Путина последних дней демонстрируют сохраняющуюся приверженность ему российского руководства. Продвижение на поле боя (впрочем, мнимое) является главным сюжетом военного противостояния, утверждает Путин, в то время как удары по инфраструктуре — отвлекающим маневром и сопутствующим усилием. В соответствии с этим пониманием формируется и приоритизация преимуществ и инвестиций в эти преимущества. Это живая сила, тяжелая техника (на ранних этапах), интенсивность артиллерийских обстрелов и использования планирующих бомб — все то, что должно обеспечить продвижение войск на земле.

Однако в рамках новой, дроновой парадигмы войны продвижение на земле становится не только чрезвычайно дорогим с точки зрения потерь, но еще и недостаточно эффективным в условиях, когда, как выразился один из российских z-военкоров, «тыла больше нет». Иными словами, продвижение линии фронта вперед не означает установления надежного контроля над территорией, как показывает судьба крымского сухопутного коридора. Вопрос контроля над территорией решается теперь не только на земле, но и в воздухе. Насыщение неба дронами превращает наземный контроль в фикцию. И в этом контексте идея фикс российской военной кампании — выход на границы Донецкой области — как изолированная цель окончательно теряет смысл.