Оригинал материала
Любые падения не случайны. Смерть, чудо и спасение в «Отражениях №3» Кристиана Петцольда
Ксения Курбатова
Что может вернуть к жизни после встречи со смертью? В новом фильме «Отражения №3» лидера Берлинской школы Кристиана Петцольда есть все приметы психологического триллера: героиня попадает в аварию, после чего оказывается в чужом доме, жильцы которого хранят семейную тайну. Её странная схожесть с погибшей девушкой создает ещё большее напряжение. Но режиссер разворачивает эту историю в другую сторону — к случайности, которая не исцеляет травму, но возвращает человеку возможность жить после трагедии.
В рецензии Ксении Курбатовой показано, как в последнем фильме Петцольда история о двойничестве превращается в светлую пастораль о случайности, а автомобильная авария неожиданно приводит героиню к поиску экзистенциального спасения.
Белая занавеска, летний свет, сливовый пирог, старая посудомоечная машина, звуки пианино за стеной — у Петцольда все эти детали сначала кажутся почти случайными. Но в «Отражениях №3» именно из них собирается история о смерти и возвращении к жизни. После автомобильной аварии Лаура оказывается в загородном доме незнакомой семьи — в пространстве, где чужая утрата постепенно накладывается на ее собственный кризис, а простые бытовые жесты начинают работать сильнее любых объяснений.
Название фильма отсылает к импрессионистской композиции Мориса Равеля Miroirs III. В ней передана одновременно и рябь водной глади, и скрытые под ней мрачные глубины. На уровне мелодии это воплощается так: невесомость высоких звуков уплотняется тяжелой поступью низкого аккомпанемента; исполнитель осуществляет выверенное до доли секунды перемещение рук между регистрами, которое завершается легким касанием клавиш. В финале «Отражений №3» главной героине по долгу профессии тоже предстоит совершить подобный вдохновенный пролет. Но перед этим она возьмет длинную паузу, чтобы на собственном опыте испытать ширь экзистенциальной драмы, по законам которой толща грязных сточных вод, протекающих под гул магистралей, манит не меньше, чем озорной блеск солнечных лучей, пробивающихся сквозь дышащие утром занавески.
В современном немецком кино Кристиан Петцольд причислен к «Берлинской школе» 2000-х, режиссеры которой, по мнению критиков, обратились к созерцанию обычной жизни среднестатистических горожан и запечатлели образ новой эпохи — освоившей все блага прогресса, но погруженной в необъяснимую фрустрацию. В «Прекрасном дне» (2001) Томаса Арслана, первом отмеченном примере этой тенденции, зритель наблюдает за тем, как начинающая актриса — турчанка по крови и немка по паспорту — рассекает по Берлину с горделивой прямой осанкой и грустным взглядом больших глаз, стараясь в выделенные ей сутки успеть всё: поработать, пройти прослушивание, встретиться со старой подругой, пообщаться с матерью на тему семейных отношений, расстаться с парнем, познакомиться с симпатичным соседом по вагону и в лучах закатного солнца бросить многозначительный взгляд на еще одного. Она вполне осознает неразбериху в собственных желаниях: легкий зуд от жажды перемен, неясное предчувствие нового, усталость от привычного порядка — всё это выстраивается в будничную беготню по одним и тем же улицам, дворам и станциям, становясь частью рутины, в которой ощущение тревоги размазано тонким, едва заметным слоем, но по всем пластам реальности.
У Кристиана Петцольда герои (чаще героини) тоже несут на себе все характеристики типичных представитель:ниц среднего городского класса — с четко заведенным укладом, комфортным бытом и тонущими в буднях переживаниями. Но за счет той же самой зацикленнности и закупоренности жизни они как бы накапливают энергию для финального решительного жеста, экзистенциального скачка, момента чистой радости или абсолютного ужаса. В его раннем «Вольфсбурге» (2003) судьбы мужчины и женщины оказываются переплетены настолько крепко и настойчиво, что вырождаются в патетичный финал с роковым возмездием на пороге нового дня; в «Барбаре» (2012) исходом истории о возможном побеге становится одновременно самоотверженный и эгоистичный отказ от него; в более поздней «Ундине» (2020) стягивание сюжета о летнем романе в тугой узел выводит мелодраматический нарратив в ранг мистического. Всматривание в повторяющийся изо дня в день паттерн бытовой жизни позволяет увидеть за обыденной историей сказку, в которой частные вопросы о любви и смерти, добре и зле, хаосе и порядке обретают характер всеобъемлющих и вечных.
В новой работе Петцольд скуп на события еще больше, чем прежде, и переносит действие сразу за пределы шумного Берлина, предлагая почти пасторальный хронотоп с совсем уж незатейливой рутиной. С самого начала внезапность автомобильной аварии вводит действие в состояние оцепенения, а переживание героиней опыта смерти (после того, как ей не удалось самой совершить суицид) «обнуляет настройки», разрешая без задней мысли и всласть поиграть в жизнь обычной девушки, которая обитает в уютном загородном доме с родителями и братом. Вот только для них Смерть уже стала событием совершенного прошлого, и Лаура невольно оказывается двойником предыдущей обитательницы дома, возвращая пустым комнатам забытые мизансцены семейных посиделок, а незримому духу самоубийцы — телесность и деятельность.
Застряв в промежутке между двумя непоправимыми перипетиями, оставшимися за рамками кадра и фабулы, действие собирается из незначительных эпизодов загородной жизни, как то: покраска забора или поедание цветка настурции, прогулка на велосипеде или копка грядок. Подобное так и манит поиронизировать на тему «экотерапии» и «детокса» от современной «hustle culture», но неспешные сцены сопровождают витающие вместе с ветром настроения грусти, веселья, умиротворения, позволяя прозе жизни расцвести, стать самодостаточной именно в своей незамутненной простоте.
В кругу новой, почти приемной семьи Лаура в исполнении Паулы Бер, одной из главных актрис позднего Петцольда, сосредотачивается на обычных заботах и радостях. Ее осунувшиеся черты с напряженной складкой на лбу и немигающим тяжелым взглядом просветляются от размеренности быта, лишенного, как ей казалось, двойного дна. Пусть сливовый пирог станет квинтэссенцией летнего дня и достойным объектом жаркого спора, а садик послужит единственным местом приложения сил и забот; долго молчавшее пианино окажется главным растормаживателем чувств у заочно сочувствующих, а живописный путь воссоединит любящие друг друга сердца.
Вместо того чтобы броситься в муть воды с пустынного берега, Лаура вылетает на обочину, сталкиваясь лицом к лицу с теми, кто уже переживает ее смерть и ощущает каждое мгновение жизни как потенциал к действию и чувству – пусть и самому элементарному.
Подобно тому, как в композиции Равеля легкие звуки высокого регистра соседствуют с плотными низкого, в «Отражениях №3» сосуществуют две дополняющие друг друга истории о самоубийстве. Пока Лаура возвращает себе душевное равновесие, в доме постепенно проступает другая, тщательно скрываемая утрата. Эта тайна сгущает тревогу и будто готовит фильм к развязке в духе психологического триллера.
К финалу эта развязка должна была бы вновь развести героев по разные стороны кадра и заставить их забыть дорогу друг к другу. Но кульминацией конфликта оказывается не трагедия, а оглушительный взрыв старой посудомоечной машины — той самой, чья починка раньше обозначила возвращение жизни в привычное русло.
Следуя принципу знаменитой «бритвы Оккама», Петцольд подводит зрителя к тому, что самое простое развитие событий здесь оказывается наиболее верным: напряженные навязчивые звуки за кадром отсылают всего лишь к настройщику пианино, а глушение GPS нужно потому, что эта система кому-то не по душе. Однажды начавшаяся жизнь продолжает идти своим чередом: завтрак сменяется ужином, хорошая песня разгоняет грусть, дороги вьются и следы прошедших на них событий сменяются новыми.
Обе истории о самоубийстве, каждая из которых работает либо предшественницей, либо последовательницей другой, нейтрализуются в зачатке, но исчерпываются полностью и без прямого предъявления на экране. Они ведут в точку по-импрессионистски невесомого, едва ощутимого мгновения, благословленного нотами прекрасной музыки и светом погожего дня — которые сами по себе не требует ни повода, ни оценки.
По велению рока или по чистой случайности этот момент настоящего разделяют вместе некогда совершенно незнакомые друг другу существа, и в этом одном оказывается заключено чудо жизни, сотканной из череды бесчисленных нелепых совпадений.
Вместо излюбленной кинематографом триады, которая в немецком варианте звучит, как Tod, Lust, Macht, Кристиан Петцольд предлагает тихое, почти буддистское принятие жизни как незримого движения, которое продолжается без видимой причины и цели. В финале белая, сочащаяся светом занавеска, подобно киноэкрану, оказывается уже не преградой перед манящим провалом окна, а полотном для новой истории.
Читайте об авторском кино также- «Опасное пробуждение»: шедевр, который могли никогда не увидеть. История лучшего австралийского фильма Спустя почти сорок лет после создания его показали в Каннах, он собрал сотни хвалебных отзывов от критиков и получил мировую славу среди киноманов. Однако фильм «Опасное пробуждение» мог и вовсе…
- Ужасы американского мифа: о лучшем фильме Роберта Эггерса — «Ведьме» Современный хоррор — не просто набор пресловутых скримеров, фантастических монстров и ужасающих злых духов. Это тягучая атмосфера, сложная динамика характеров персонажей и погружение в мрачные…
- Поэт молчания и художник пустоты. Большой гид по фильмам итальянского режиссера Микеланджело Антониони Ролан Барт видел в нем идеального художника, а его режиссерскую работу анализировал Умберто Эко. В его фильмах снимались Ален Делон, Джек Николсон, Жанна Моро, Джейн Биркин и Марчелло Мастроянни, а…