Петр Офицеров: "Если уж сесть, то чтобы не зазря"

Если бы 38-летний глава консалтинговой компании Real Work Management, консультант по продажам и специалист по розничным сетям России Петр Офицеров не приехал в 2009 году в Кировскую область делать бизнес на торговле лесом, то, возможно, сегодня о нем знали бы только друзья, коллеги и читатели его книг "Поставщик: организация эффективной работы с сетевыми магазинами" и "Техники и приемы эффективных продаж".

Сегодня Петр Офицеров известен как подельник Алексея Навального в деле "Кировлеса". В 2009 году бизнесмен приехал в Киров, зарегистрировал фирму ООО "ВЛК" (Вятская лесная компания) и по контракту с государственным унитарным предприятием "Кировлес" приобрел у него более 10 тысяч кубометров лесопродукции для последующей реализации. В обвинительном заключении это звучит так: Офицеров был привлечен Навальным "в качестве пособника преступления" и совместно с ним "совершил хищение путем растраты" 10 тысяч кубометров леса на сумму более 16 миллионов рублей.

Обвиняемый по статье 160 ("Растрата") отец пятерых детей Офицеров в случае признания его виновным может получить до 10 лет лишения свободы. Следующее заседание назначено в Кирове на 15 мая.

Чем занимался Навальный в кировском лесу, причинил ли он какой-нибудь ущерб и откуда взялись убытки — читайте в материале PublicPost "Анатомия "Кировлеса"

До недавнего времени, как признается Офицеров, при упоминании дела "Кировлеса" он предпочитал молчать и отходить в сторону, опасаясь за свой консалтинговый бизнес.

Но бизнес все равно пострадал из-за подписки о невыезде, а узнаваемость пришла с прямыми интернет-трансляциями из зала суда. 6 мая 2013 года на Болотной — это был первый митинг, в котором Офицеров принял участие — к нему подходили неизвестные люди, выражали поддержку и просили разрешения сфотографироваться.

— В интервью телеканалу "Дождь" за несколько дней до начала процесса вы говорили, что рассчитываете на оправдание. Вы до сих пор надеетесь на такой исход суда? Вы верите в то, что вас могут оправдать?

У меня сейчас старшая дочка любит что-то сказать, а потом добавляет: "Папа, это был сарказм". Вот примерно то же самое в этом случае. Когда я говорю про надежду на правосудие, это — сарказм. Моя мама говорит: "Петя, я надеюсь, что здравый смысл возобладает". Я говорю: "Мама, ты что? Какой здравый смысл?" Приговор, я думаю, у них давно напечатан и подписан. Я родителей и всю семью готовлю к тому, что меня посадят.

— Вам инкриминируют хищение более 10 000 кубометров леса на сумму более 16 миллионов рублей. В своем блоге Навальный выложил платежки — как я понимаю, предоставленные вами — об оплате поставленной древесины на сумму более 13 миллионов. В базе решений арбитражных судов я нашла несколько решений по "Кировлесу" и ВЛК: в общей сложности где-то на два миллиона четыреста тысяч. Из них два решения об отказе удовлетворить иск "Кировлеса" к ВЛК из-за непредоставленных документов, остальные — требование к ВЛК выплатить долг.

Ну правильно. Собственно, это и есть настоящий наш долг.

— Так чего вы ждете и не выплачиваете его?

Там ситуация забавная. Во-первых, я о них (решениях арбитражных судов) узнал не так давно, а во-вторых, уже месяц я пытаюсь получить от "Кировлеса" их новые реквизиты, и не могу. Я банку уже много раз давал поручения — все исковые требования, которые приходят от "Кировлеса", сразу оплачивать. А они говорят: мы не можем, те данные, которые они указывают в платежах, — они неверные, деньги не уходят. Но сейчас мы решим этот вопрос — им уже занимается специальный человек.

— Что ваше дело политически мотивировано, говорил даже Маркин в интервью "Известиям". Но если абстрагироваться от политической составляющей и посмотреть на результат вашей хозяйственной деятельности в Кирове: вы ничего не заработали и еще и остались должны. Что не получилось? О чем на самом деле, на ваш взгляд, эта история?

Почему не получилась ВЛК? Потому что я ошибся в КОГУПе (Кировское областное государственное унитарное предприятие "Кировлес"). Я думал, что это правда, что КОГУП — это махина. Одна фраза о том, что это "два с лишним миллиона расчетной лесосеки" — примерно столько они должны были ежегодно вырубать и продавать, — это гигантский объем. Я в это поверил, потому что слишком много людей об этом говорили. А дальше, во-первых, КОГУП оказался далеко не махиной, а даже наоборот — плохоуправляемым почти банкротом, и, во-вторых, я очень поздно это понял.

Он мало мог производить того, что могло продаваться на рынке, что было в принципе интересно игрокам. И перестраиваться под запросы рынка он тоже не мог. Например, у меня с Израилем был контракт на поддонную доску — эта доска делается из мусора, как раз из баланса. На этом контракте КОГУП заработал бы много денег, потому что покупателям был нужен большой объем — 3000 кубометров. Но у "Кировлеса" не было своей переработки, и они не могли этого сделать никак.

"Приговор, я думаю, у них давно напечатан и подписан. Я родителей и всю семью готовлю к тому, что меня посадят".

— То есть не было нужного оборудования, чтобы выстрогать нужную доску?

Во-первых, не все лесхозы были оборудованы лесопилками, то есть они тупо не могли делать даже грубую доску. Часть лесхозов были оборудованы ленточными пилами — они делают доску, которая идет волной. Часть лесхозов была оборудована лесопилками 1974-75 годов выпуска. Они, правда, хорошие, они дают хорошую геометрию, но есть проблема: они очень энергозатратны и очень сложно перенастраиваются.

Когда я туда (в Киров) приехал, мне сказали что КОГУП — это ого-го! А получилось, что КОГУП — это мыльный пузырь. И когда я понял, что ничего не получится, уже в июне (2009-го) я с ними даже не ругался. У меня был свой отдел закупа, в котором было 2 закупщика, мы пытались сами найти лес у других поставщиков, причем не только в Кировской области, а в разных областях.

Где-то заказы складывались, где-то нас кидали, и мы судились и выигрывали суды. В итоге я этот бизнес бросил, потому что он был слишком суетливый, нервный, я тут получал гораздо меньше выхлопа, чем в моем бизнесе в Москве. Это не тот бизнес, которым я бы хотел заниматься дальше.

Фото: Мария Эйсмонт/PublicPost

— Навальный тогда понял ваше желание уйти из лесного бизнеса и из Кировской области?

А он при чем? Вот все меня привязывают к Навальному...

— Конечно, привязывают. Потому что со стороны это выглядит так: есть два соратника по политической партии "Яблоко", и когда один и них — Навальный — поехал помощником к губернатору Белых, он позвал старого партийного товарища помочь с лесом.

Да, возможно, со стороны, выглядит все именно так. Знаете, когда я учился в академии, мне преподаватель рассказывал про здравый смысл.

Здравый смысл — это очень забавная вещь, говорил он мне. Вот мы садимся в поле и наблюдаем сначала восход Солнца, а затем его закат. Солнце проходит над нами по небу, а мы сидим на одном месте. С точки зрения здравого смысла кто двигается: Солнце или мы? Именно с точки зрения здравого смысла, а не тех знаний, которые нам передали в школе.

Конечно, Солнце. Какому идиоту может прийти в голову, что это Земля двигается вокруг Солнца? Мы ведь сидим на одном месте!

И в нашей истории эти совпадения — то, что мы с Навальным вместе в одно время оказались в Кирове. С точки зрения этого "здравого смысла" выглядит, как вы сказали, а в реальности все совершенно не так.

"Я попал на скамью подсудимых не из-за Навального. А потому что в стране ситуация такая, что сегодня нет права, нет законов и мы можем попасть в тюрьму за что угодно, просто ни за что".

— То есть Навальный вас не звал в Киров заниматься лесом?

Нет. Я ему там уже звонил, но в первый мой приезд встретиться не удалось.

Вот чтобы было понятно: мы с Навальным сейчас находимся в Кирове по одному делу. Мы вместе только за столом — на скамье подсудимых. А если проследить наши дальнейшие движения, то мы всего один раз вместе обедали в последний день — потому что всего час всем дали на обед. Все остальное время мы после процесса разъезжаемся и встречаемся только утром.

Вот так можно проиллюстрировать наши отношения. В "Яблоке" он сидел на втором этаже, а я на первом, и я часто приезжал в "Яблоко" и уезжал, так с ним и не встретившись. Да, теперь с точки зрения "здравого смысла" мы будем вместе.

— Но срок угрожает вам потому, что вы на скамье подсудимых вместе с Навальным.

Вот сегодня (6 мая во время монтажа сцены для митинга — прим. ред.) человек погиб, погиб на самом деле не потому, что готовил митинг в защиту узников Болотной, а потому, что была нарушена техника безопасности.

И я попал на скамью подсудимых не из-за Навального. Я мог бы попасть, потому что написал бы что-то где-нибудь или толкнул бы какого-нибудь мента на улице. Потому что в стране ситуация такая, что сегодня нет права, нет законов и мы можем попасть в тюрьму за что угодно, просто ни за что.

Вот так, как погиб два года назад мужик, который водил мусоровоз и которого мент застрелил из травматики перед Новым годом. За что он погиб? За Навального? Нет, не за Навального. Легко оказаться таким чуваком? Легко. Или как тот предприниматель, которого похитили и несколько дней пытали за городом якобы охранники Кадырова. Он за Навального? Нет, не за Навального.

Честно говоря, я на него (Навального) поначалу сильно злился. У меня же бизнес порушился сразу после возбуждения дела. Как подписку о невыезде взяли, так сразу и порушился: потому что 8 клиентов из 10 у меня были региональными. И вот я за 8 месяцев его как-то перестроил, и сейчас суд опять все подкосил, потому что теперь и в Москве не могу толком ничего проводить — все время надо в Киров мотаться.

— А за что на Навального злились?

Я помню, как я получил письмо о закрытии (первого уголовного) дела — мне его сын привез, специально на семинар приехал. Я его открыл, прочел и подумал: ну все, наконец-то эта хрень закончилась.

А потом он (Навальный) отправил письмо с требованиями извинений (за незаконное привлечение к уголовной ответственности — прим. ред.), и — бабах! — все заново.

И я узнал об этом по радио: там сначала даже имен не произносили — ни Навального, ни мое — но я помню такое внутренне ощущение холодка: о, это про нас. Пишу ему смску: "Что, опять?" Он: "Ну да".

— Ну здесь многие наблюдатели сходятся во мнении, что причиной возобновления дела "Кировлеса" послужило скорее расследование Навального о чешской недвижимости Бастрыкина, которое он опубликовал за несколько дней до повторного возбуждения дела "Кировлеса", чем его требования извинений от прокуроров.

Про квартиру (Бастрыкина) в Чехии я узнал позже, для меня долгое время была прямая связь между его требованиями извинений и повторным возбуждением дела. Поэтому поначалу была злость, но потом она быстро прошла.

Некоторые мои друзья поначалу тоже на него злились. Говорили: зачем он это все делает? Нарывается и все равно ничего не меняет.

Я одному из своих друзей так объяснял: "А вот ты зачем тратишь время и деньги на больных детей и стариков? Зачем ты им помогаешь? Все равно ничего не изменится". Он мне: "Ты что, дурак? Я же не могу по-другому". "Ну вот и Навальный так же, по-другому не может". Мне кажется, он все понял.

— А у вас мысли потребовать извинений не возникло? Вам же в постановлении о прекращении дела объясняли право на реабилитацию, на извинения.

Ну, во-первых, я не так много денег и времени потерял: ну съездил в Киров два раза. И, кстати, следователи в Кирове очень сильно отработали. (Интервью с Александром Пановым, бывшим руководителем управления СК по Кировской области, под началом которого расследовали и закрыли за отсуствием состава преступления первое дело "Кировлеса" — в материале PublicPost). Они откопали все, всех опросили, они нашли то, что я не думал, что они могут про нас знать, они отрабатывали такие многосторонние версии, которые даже мне бы и в голову не пришли. И при этом они работали очень вежливо. И поэтому у меня не было на них никаких обид: люди сделали свою работу, сделали ее честно. За что требовать извинений?

— Нынешние федеральные следователи как-то по-другому работают?

Ну, если не брать того, что данное обвинение (в хищении 16 миллионов рублей) сфабриковано и даже отдаленно не имеет под собой никакой почвы, то и они, в принципе, работают вежливо.

— А предыдущее обвинение имело под собой хоть отдаленно какую-то почву?

Ну, в предыдущем обвинении теоретически, сильно за уши, может быть, в угаре и можно было притянуть. Самое стремное, на что давят и сегодняшние прокуроры, — это клиенты, которых мне Опалев передал (имеются в виду предприятия, с которыми "Кировлес" уже работал напрямую до ВЛК), но там всей разницы 589 тысяч рублей получается. При обороте КОГУПа почти в миллиард рублей.

Это можно было бы притянуть, они в первом деле и пытались, хотя с точки зрения любого развитого бизнеса это нормальная практика — передавать клиентов и заключать договоры с дилером. Уровень разницы — 589 тысяч рублей — он просто смешон.

К тому же мы с этими клиентами вели переговоры об увеличении квот — хотя, как потом оказалось, увеличивать квоты было не подо что. "Кировлес" во главе с Опалевым почти ничего не заготовил, у них не было леса ни хорошего, ни низкосортного. Например, мы договаривались с ЦБК о поставке низкосортной древесины — баланса, отвезли несколько машин, и в "Кировлесе" все кончилось. Мне с ЦБК потом звонили: "Петр, ну вы чего? Вы приехали, нас уговорили, мы вам дали (расширенные квоты), а вы ничего не возите". И так везде, по всем крупным потребителям. У КОГУП "Кировлес" просто не было заготовленного леса.

Фото: Мария Эйсмонт/PublicPost

— Вы можете рассказать, откуда взялся приказ, о котором так часто спрашивают свидетелей на суде прокуроры? Я имею в виду приказ, по которому все поставки древесины "Кировлес" должен был осуществлять только через ВЛК. Со стороны это может выглядеть так: "Кировлесу" навязали единственного посредника — компанию, аффилированную с помощником губернатора, и лесхозы были вынуждены продавать всю продукцию именно через нее, даже если это им было невыгодно.

Честно, я этот приказ до сих пор даже не видел. Когда я о нем узнал, я сказал Опалеву, что это бред, глупость немереная. Во-первых, я не планировал покупать дрова, они никому не нужны, они стоят 200 рублей за кубометр, а транспортировка условно между Котельничем и Кировым (120 км) — 130 рублей за кубометр плюс погрузка, то есть получается примерно 200 — цена, и 200 — логистика. Дрова можно только на месте продавать.

И что касалось другой, более дорогой и качественной древесины, я ему тоже говорил: я все продать не смогу. Зачем мне такая ответственность? Если они делают тебя эксклюзивным дистрибьютором, ты подписываешься под планы, объемы продаж. Мне это зачем?

Я сейчас много работаю с розничными сетями, и у многих сетей есть правильные четкие вводные: если поставщик начинает занимать в объеме продаж больше 20 процентов, ему об этом говорят и снижают закупки. Потому что когда пять мощных клиентов — вы на плаву, а когда один крупный клиент — компания может быстро погибнуть, если будет сбой в поставках.

Когда этот приказ вышел, я был еще в лесном бизнесе неопытным специалистом. Подписываться сразу под все объемы "Кировлеса"? Да это безумие!

А я тогда, честно говоря, думал, что эти объемы будут большими. И я говорил Опалеву: не надо, отменяйте! На фиг (приказ) он нужен? Мы с ним неделю на эту тему разговаривали.

— А как сам Опалев объяснял необходимость такого приказа?

Он говорил: "С меня требуют". Я спрашивал: "Кто требует? Зачем? Я не хочу и не буду подписываться на весь ваш объем". А он: "Да ладно, сколько продадите, столько продадите. А мне этот приказ нужен, чтобы нормально работали лесхозы".

Я им говорил: максимум, что я у вас буду покупать, это 20-30 процентов от всего объема производства. А в реальности получилось меньше 5 процентов. Поэтому мне этот приказ вообще не был нужен.

"Была очная ставка, Опалев меня догнал в коридоре, и сказал: "Петр Юрьевич, извините, это не наша война, меня заставили, я не мог никак по-другому".

— Что касается руководителей лесхозов, которые, судя по их показаниям на суде, да и по их интервью, были недовольны сотрудничеством с ВЛК и считали его невыгодным. Почему не удалось с ними найти общий язык?

Если бы это была моя компания, если бы я был главой "Кировлеса", я бы, конечно, с этого и начал — объяснять, показывать, убеждать.

В своих бизнесах я, собственно, так и управляю: сначала помогаю людям поверить в то, что нужно сделать, а потом они сами это делают.

Но к "Кировлесу" я же не имел никакого отношения, это же не моя компания.

Тем более Опалев говорил, что он там рулит. Оказалось, что ничем он не рулит. Например, у него самого был автомобиль "Волга" служебный, а у некоторых директоров лесхозов — новые KIA Sorento.

Большинство директоров лесхозов Опалеву фактически не подчинялись, особенно если у них была своя возможность зарабатывать. Опалев мог отдавать любые приказы, а их могли легко не выполнять. Да и не выполняли.

Более того, его помощница — дочка Бура — устраивала каждый раз форменный скандал, когда лесхозы общались с моими сотрудниками напрямую, и не важно из-за чего — документы исправляли, уточняли адрес доставки или еще какие технические нюансы. И Опалев, и Бура не давали нам общаться с лесхозами.

— Опалев — ключевой свидетель на процессе, человек, на чьих показаниях и признании вины фактически держится обвинение против вас с Навальным (Вячеслав Опалев заключил с прокуратурой досудебное соглашение о сотрудничестве и в декабре 2012 года был осужден особым порядком и приговорен к четырем годам условно — прим. ред.). У вас не получилось с ним встретиться и выяснить, зачем он оговорил и вас, и себя самого?

Нет, нас на суде разводят специально, чтобы мы не встретились. Опалев же один раз уже передо мной извинялся — еще когда было расследование того, первого дела. Это была очная ставка, я вышел, а он меня догнал в коридоре и сказал: "Петр Юрьевич, извините, это не наша война, меня заставили, я не мог никак по-другому".

Но тогда он давал показания, которые были похожи на правду — то есть это были даже не его показания, а скорее несколько измененная его трактовка событий. Он понимал, что он поступает гаденько, но это было не глобально гаденько. Он врал, но не оговаривал глобально. А теперь он просто лжесвидетельствует.

— А во время нового расследования не было очной ставки?

Нет. В этом случае вообще ничего не было. Все предыдущее дело скопировали и дальше добавили кучу томов из изъятых материалов. Например, по орловскому лесхозу, с котором мы особо-то и не работали, приобщили к делу всю бухгалтерию за 2008 год, там целый том получился.

— Зачем?

Не знаю, возможно, для серьезности.

— Какой вы видите свою роль во всей этой истории?

Думаю, что каждый человек в стране может оказаться на моем месте. Вообще любой. Я, честно говоря, к своей персоне отношусь несколько иронически. Когда меня в консалтинге некоторые называют "гуру", меня всегда это забавляет — до гуру еще работать и работать.

В данном случае тоже сложно серьезно говорить про мою роль. Честно говоря, я ее вообще бы как-то отдельно не выделял.

"Если уж сесть, то чтобы не зазря. Чтобы хотя бы у пары сотен людей появилось такое свербящее чувство, что так больше нельзя. Наверное, это будет хотя бы маленькая компенсация за те годы, которые могут оказаться невеселыми".

— Но она уже есть.

Увы, есть. Я думаю, она в том, чтобы как можно большее число людей поняли, что на моем месте могут оказаться они. Ведь статья, по которой меня судят — она за предпринимательскую деятельность. По абсурдно сфабрикованному делу.

Такая же статья может быть за политическую деятельность, такая же статья может быть за публикацию каких-то материалов, которые санэпиднадзор посчитает суицидальными или вредными, например.

Сегодня все больше факторов и причин, из-за которых ты можешь оказаться в тюрьме.

И если бы глядя на меня каждый понял, что даже не пытаясь нарушать закон, а соблюдая его целиком и полностью, он может оказаться рядышком, на скамье подсудимых — то это была бы та роль, на которую я могу надеяться.

Я написал пост в Facebook о том, что причина не в Навальном, а в нашем равнодушии к беззаконию. Меня очень удивила реакция: где-то триста человек попросили дружбу за три дня, у этой записи была почти тысяча перепостов. Я такого не ожидал.

— Ну почему же, по-моему, как раз вполне ожидаемо было. Навальный — он по крайней мере политик, он объявил себя кандидатом в президенты, он понимает, на что идет. Людям было важно услышать от вас, за что вы пойдете за решетку.

Это правда. Когда Навальный лупится с властями, многим людям это напоминает футбол.

В первые дни суда близкие люди мне даже посылали смски: "Петь, а чем сегодня кончилось-то?" Хотя это близкие люди, старые друзья и мои родственники, но я понимаю, что для них это тоже как матч. Ну я пару раз ответил: "Чем все кончится? Обвинительным приговором. Могут дать десять лет" — вот тогда до них резко дошло, что это не реалити-шоу и не футбол, а все гораздо серьезнее — судьба на кону.

Так вот, Навальный в суде для многих — это как "Манчестер Юнайтед" против "Спартака". А я оказался... наверное, синонимом того, что каждый там может оказаться.

Часто люди живут в своем мире и говорят, что они готовы что-то менять, но они готовы только говорить, что они готовы. Потому что "готов" — это когда появляется такое свербящее чувство, которое делает дырку в душе. И ты понимаешь, что так больше нельзя. А когда ты спокойно ешь, спишь, спокойно ходишь в кино — это не то.

Наверное, чтобы поняли, надо, чтобы за каждым пришли. Почему я так говорю? Потому что я столкнулся с тем, что порой мне очень трудно людям объяснить, что реально происходит.

Я начинаю объяснять и понимаю, что даже те, кто меня знает давно, слушают меня с некоторой долей смущения. Я не мог понять, что происходит: я вроде на русском языке объясняю, иногда с цифрами, а они так смотрят...

А недавно я понял: чтобы люди мне поверили, их мир должен перевернуться. Они должны понять, что это не Солнце вокруг них по небу бегает, а они вокруг Солнца вместе с Землей катаются. Их здравый смысл должен сломаться.

То, что они видят по телевизору и читают в большинстве газет, говорит, что в стране все хорошо, что есть всего кучка возмутителей, а в целом все прекрасно. Ведь по телевизору мы растем, развиваемся. Корабли, ракеты, балет, лебеди, Олимпиада...

А чтобы поверить мне, им нужно поверить в то, что в стране нет системы правосудия, что их могут посадить ни за что завтра, а может, уже сегодня. Это не просто — изменить свой мир за минуту и из-за слов одного человека. Ведь в телевизоре уютней. Там безопасно — там хорошие менты и справедливые судьи.

Единственно, что хотелось бы: чтобы если уж сесть, то чтобы не зазря. Чтобы хотя бы у пары сотен людей появилось такое свербящее чувство, что так больше нельзя. Наверное, это будет хотя бы маленькая компенсация за те годы, которые могут оказаться невеселыми.