«Чувство вины за то, что я русская? Да пошло оно на хуй!»

На своем новом альбоме певица Гречка занимается «нативной антивоенной пропагандой». Как это?

22 марта певица Гречка (Анастасия Иванова) выпустила новый альбом «Русская тоска». Она называет его антивоенным, хоть и не поет о войне напрямую. Такая иносказательность — сознательное решение: Гречка хочет достучаться до максимально широкой аудитории и использовать, как она говорит, «зетниц» для распространения протестных идей. Как именно это должно сработать? Редактор «Холода» Максим Заговора поговорил с Гречкой о «нативной пропаганде», конфликте с мамой, эмиграции и «извинениях за паспорт».

Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наш инстаграм и телеграм .

В 2020 году у вас вышла песня «Русская тоска». В 2024-м выходит альбом «Русская тоска» с песней «Русская тоска 2». В России за эти четыре года изменилось…

— Все! Абсолютно все!

…да. А в песне — только аранжировка. Объясните эволюцию своей «Русской тоски» — и как песни, и вообще.

— Четыре года назад, когда я говорила «русская тоска», я имела в виду что-то душевное, даже духовное. Помню, мне попалась статья, в которой словосочетание «русская тоска» использовалось буквально как термин, и она там очень романтизировалась. Я была этой тоской восхищена.

Я видела «русская тоску» даже в волонтерстве, которым занималась, пока была в России, в «Ночлежке», среди русских бабушек. А сейчас «русская тоска» — это никакая не романтизация, это полный, типа, пиздец. Вот к чему я пришла.

И поэтому изменилась аранжировка песни. Музыка стала тяжелее, она больше выражает мои чувства, эмоции. Это уже не романтика — это рок. Теперь мне хочется плакать, рвать и метать от этой «русской тоски».

От альбома с таким названием в 2024 году ждешь прямого политического высказывания, особенно зная вашу антивоенную позицию. А вы поете о себе, о своих внутренних переживаниях, об одиночестве, о семье.

— Но это тоже происходит в политическом контексте. У меня открытая позиция против войны, я это сознательно пропагандирую. Но перед тем, как начать писать этот альбом, я изучала теорию пропаганды. Есть прямая пропаганда — это если бы я сказала: «Вы все там твари», и так далее — а есть нативная. И я выбрала путь нативной пропаганды.

?

— В чем тут прикол, смотрите: я — открытая лесбиянка, я открыто выступаю против войны. И вот я выпускаю альбом с попсовыми припевами. Допустим, песня «А теперь» .

Гречка. «А теперь» (припев)

А теперь

Тебе так грустно

Но я не буду залезать туда

Мне нахуй твои чувства не нужны

И все так пусто

Теперь дыши со мной

Лишь только потому, что мы с одной планеты

Дыши, так дыши

Дыши, так дыши

Дыши

А теперь

Тебе так грустно

Но мне нахуй не нужны твои

Твои гребаные чувства

Здесь специально такой текст, специально подобрана такая легкая аранжировка. Все сделано для того, чтобы это выглядело как коммерческий поп. Но зато в куплете я выскажусь! Скажу то, что думаю. Мне кажется, в куплетах там достаточно очевидный текст.

Гречка. «А теперь» (куплет)

Как же заебало перед вами стелиться

Не забывайте: я — панк-певица

«Плак-плак» певица, тупак с провинции

Я начинала там, где нет амбиций

А лучше извиниться и пойти в Мордор

Но вместо лица появится морда

Там люди стремные и запах брома

Я — пропаганда того, что больно

<...>

Мамина дочка все зарешает

А мама дочки все поймет

Если ее дочку посадят

Значит, доча — true патриот

Мне хочется, чтобы какая-нибудь зэтница, которая не знает о моей биографии, услышала попсовый припев и, сама этого не понимая, распространяла мою позицию. Поэтому я и решила, что на альбоме должны быть типа легкие треки. Про чувства, про переживания. Но это все равно мои переживания во время войны. Для меня это в принципе антивоенный альбом.

Другое дело, что свою антивоенную позицию я выражаю через личные переживания и переживания о семье. Потому что, пережив конфликты с моей мамой, которые у меня случились после того, как началась война, я поняла, что самое главное — это восстановить разговор с родителями. Я знаю, что у всех были такие конфликты. Происходит борьба поколений, и мне хотелось поговорить об этом. Мне бы хотелось, чтобы родитель послушал мои песни и услышал своего ребенка. Допустим, песню « Это не я », где я говорю «Мама, слабо извиниться».

Гречка. «Это не я»

Кто же я?

Внутри меня кипит боль и страх

Внутри моих родителей бардак

Непослушное дитя

Снова хочет открыть мир

И сбежать из наших лап

Их факт

Лучше заткнуться и скрыться

Так и вся жизнь

Построена на небылицах

Как так?

Мам, а слабо извиниться?

Открой глаза

Для меня это личные, очень сильные переживания. Я обращаюсь к своей маме в этой песне. И к другим мамам, у которых есть дети, которые против войны. В целом этот альбом скорее для тех, кто против, но кто до сих пор в России. Эти люди есть, они существуют, и не у всех есть возможность уехать.

Я лично знакома с такими людьми, и им не хватает поддержки. Поэтому, когда вы говорите о прямом высказывании… Можно прямо все сказать, а можно таким образом. Я хочу, чтобы эти песни распространились как можно шире, чтобы больше людей почувствовало поддержку. Я выбрала такой подход.

Вы можете рассказать о конфликте с мамой подробнее?

— Я думаю, что природа этого конфликта в огромном страхе родителей потерять то, что они имеют. Потерять какую-то стабильность, которой даже не существует, но им кажется, что они в ней живут. Вот моя мама — она жесткая работяга. Она всю жизнь работала, ее дома никогда не было. И, уж конечно, ей было не до политики. Ей надо было заработать денег. И за все эти годы она потеряла связь между тем, что происходит в мире, и тем, что, как ей кажется, происходит в ее жизни.

Она до сих пор смотрит телек и верит всему, что там говорят. У нее потерялось критическое мышление. Взрослые приняли, что как есть — так и надо. А мы, их дети, говорим: нет, так не надо, так нельзя, все должно быть по-другому. Мы им даже даем информацию, а они не хотят ее видеть, не хотят читать, понимать.

И конфликт, как мне кажется, происходит в тот момент, когда человек подчиняется страху, стопается и выбирает для себя удобное место. Удобную сидушку.

А вашу ориентацию мама принимает?

— Она принимает мою ориентацию, потому что любит меня. Здесь ей все понятно:

она мной дорожит, я желанный, запланированный ребенок, и она принимает то, что я могу быть, кем я хочу.

Втайне, я знаю, она надеется, что я найду себе мужика и у меня будет ребенок. Это все в ней, конечно, все равно есть, но при этом она понимает, что это только ее желание, это только ее мысли, и все.

Но мне очень повезло, конечно. У моих друзей опыт совершенно другой. Если честно, я в принципе не знаю ни у кого ситуации вроде моей. У других [представителей ЛГБТК+] как раз бешеные конфликты в семьях. От них родители готовы отказаться , отдать в психушку — что угодно сделать .

А ваш отъезд мама приняла?

—

Конечно. Сначала, правда, говорила: «Куда ты, что ты, помолчи. Давай, ты, может, не будешь высказываться?» Она мне скидывала всякие тиктоки про то, что «украинцы — актеры», что все это их пропаганда. Но потом она приняла мою позицию.

В конечном счете она ничего не могла мне сказать, потому что я взрослая, я переезжаю за свой счет, я живу за свой счет, еще и ей помогаю. Поэтому она понимает, что не имеет никакой власти надо мной.

Как вы решились на переезд?

— Началась война. Первая неделя у всех была самая страшная. Постоянные новости, разные эмоции, разные чувства. Но когда первый шок прошел, стало понятно, что надо уезжать. А как можно остаться? Я молчать не могу, значит, мне было опасно оставаться.

Вы провели эти два года в Грузии и Казахстане , но, насколько я знаю, целитесь в Нью-Йорк .

— Да, это до сих пор так. Просто пока для меня была очень важна работа над этим альбомом. Первый месяц после переезда был просто запой, а потом начали появляться песни. Сначала одна, потом вторая. Все начало собираться и клеиться друг с другом. Я нашла того, кто сделает мне аранжировки. Это мой друг Игорь Нарбеков — он полностью сделал этот альбом как саундпродюсер: электронные барабаны, синты, гитара, все — по моим демкам и мотивам.

Это было долгий процесс, очень важный для меня. И вот сейчас вышел альбом, и я все — освободилась. Теперь я могу заниматься сбором документов для следующего путешествия.

А как вы жили эти два года? На что?

— На доходы от стримингов, благодаря слушателям, которые до сих пор со мной и у которых я в ушах. Но я же небогато живу. Бывает, что надо подождать немного, поэкономить. Конечно, если бы я сейчас жила в России, я бы получала намного больше. Я же помню, какие деньги мне предлагали за выступления в первые месяцы войны. Но надо было молчать. И я знаю, какие деньги сейчас там крутятся среди музыкантов, которые остались и согласились молчать. Но мне пофиг.

Инди-музыканты в России сейчас зарабатывают больше, чем до войны?

— Намного! Прям намного. Предложений куча. Практически все артисты уехали. Особенно самые крутые. Освободилось много места. И это место надо кем-то занимать. А дальше простая логика: «Вот ты молчишь, давай выступи здесь, давай мы пригласим тебя сюда». Но, мне кажется, что угодно лучше, чем молчать. Всегда лучше не молчать.

Как вы себя чувствуете в эмиграции ?

— Временами плохо, как и все, кто уехал. Но в целом я себя чувствую более сильной, чем до начала войны. Может быть, потому что я такой тревожник — когда происходит полный пиздец, я быстрее собираюсь и быстрее понимаю, кто я. Все, что случилось в России, помогло мне понять, что я — человек, который не молчит, человек, которому не все равно, человек, который к чему-то стремится. Все эти вещи собрали меня воедино.

Я поняла, что мне важно, а что нет. Поняла, в какой музыкальной клетке я сидела на протяжении, не знаю, шести лет. Я делала альбом — и сразу следующий, делала альбом — и сразу следующий, делала альбом — и сразу следующий. Я не успевала обдумать, о чем должна быть моя музыка, что я хочу сказать, что есть что-то больше, чем стремление к популярности.

До войны у меня был план напилить кучу коммерческих треков. Вот у меня был трек «Не мое» — специально написанный максимально примитивно. Я сняла на него офигенный клип 22 февраля 2022 года в отеле «Украина».

И у меня был план стать суперпопулярной, и тогда, я думала, я смогу выражать свое мнение, потому что у меня будет какое-то влияние. А потом началась война, и я поняла, что похуй.

Многие спрашивают, скучаю ли я по России. Нет, вообще ни разу. Мне только не хватает возможности делать что-то полезное в своей стране. Я еду в такси в Грузии или в Казахстане, смотрю на город и думаю: блядь, здесь же можно столько всего поменять, столько всего сделать.

Я скучаю не по России, а по возможности волонтерить в России, выходить на митинги, кому-то помогать, участвовать в каких-то полезных мероприятиях. У меня даже появилось чувство зависти к грузинам, которые живут в Грузии. Потому что они — граждане своей страны: они могут на многое повлиять, они именно граждане, а не мигранты, как я. И то же самое в Казахстане.

Вы интегрируетесь в местную среду?

— В Казахстане мне очень легко с казахами. А в Грузии с грузинами я мало общаюсь, потому что… ну, не все хотят общаться с русскими.

Как вы относитесь к идее «извинений за паспорт»?

— Извиняться за паспорт? Нет, никогда. Я давно решила, что никакого чувства вины за то, что я русская, у меня быть не должно. Это навязанная хуйня. Причем навязанная людьми небольшого, так скажем, ума.

Мы и так жили в нашей России в постоянном чувстве вины, которое нам навязала РПЦ, наши родители, общество. Не хочется, чтобы мне его кто-то еще добавлял. Я над этим работала, на самом деле. Смотрела на эти надписи на стенах — «Russians go home», «Russians are terrorists» — и думала: может быть, я действительно какая-то плохая, может быть, я что-то не так сделала.

А потом происходит выход через агрессию: да пошло оно все на хуй! Не что-то конкретное, а просто в голове такой выброс воздуха. Типа, я — это я. Я против, я уехала, я сильная. Я знаю свое место, и мне безразлично, кто и что скажет.

Вы хотите, чтобы новая страна стала для вас полноценным домом?

— Нет, я не ищу дом, я ищу хороших людей. Для меня люди важнее места. А хорошие люди — это люди, которые просто совпадают со мной, с которыми мне есть о чем поговорить, чем-то поделиться.

Вы следите за тем, что происходит с вашим родным клубом «Ионотека» и Александром Ионовым лично — людьми, которые были вам почти родными?

«Ионотека»? Ионов?

Как музыкант Гречка начинала в петербургском клубе «Ионотека» — знаковом месте для российской андеграундной культуры 2010-х годов. Его основатель, директор лейбла Ionoff Music Александр Ионов — первый продюсер Гречки. Он долгое время жил в США, а сейчас горячо поддерживает войну, выпускает шоу, в котором называет уехавших музыкантов «предателями», снимается в футболке «Православие или смерть», поддерживает «русский мир» и использует язык ненависти по отношению к ЛГБТК+-сообществу.

— Да, это пиздец. Просто пиздец и кринж. Это факап. Вся эта «Ионотека», которую мы строили, наделяли какими-то смыслами, думали о культуре для русской музыки — все это просто стало кринжом. И стало ясно, кто там на самом деле был все это время. Произошло раскрытие личностей.

Я в принципе от Саши ушла, потому что он странный. Но теперь все окончательно понятно стало.

Я недавно наткнулся на такой анонс вечеринки в «Ионотеке»: «Любишь лесбиянок? Тогда тебе в Израиль или Тбилиси, к таким же извращенцам и иноагентам. Мы русские, с нами Бог и у нас в “Ионотеке” самые нормальные девчонки».

— Ну вот это пиздец. Это пиздец, даже если это через иронию, через шутки, через что, блять, угодно. Это, конечно, полный пиздец.

Но согласитесь, что раньше эта культура тоже допускала любой кринж, в том числе и имперский, в том числе и оскорбительный для других — просто это казалось иронией и все смеялись.

— Да! И теперь я от этого тоже в шоке. Я всегда была про постиронию, про вот это все: «мета», «пост» — все было иронично для меня, мы все смеялись над пропагандой, шутили над чем угодно. А в итоге оказалось, что кто-то не угорал, кто-то реально так думал.

Вы не привыкли к войне?

— Привыкла. Ну, в том плане, что какие-то вещи просто перестали удивлять, и это очень страшно. Смотришь новости из Украины — каждый раз одно и то же. Сегодня, наверное, опять обстреляют что-то. Как будто бы это уже нормально. И в этой нормальности — безысходность.

А на российские новости у меня истеричная реакция. Просто истерика. Например, сейчас, когда я слышу, что хотят вернуть смертную казнь .

Признание «движения ЛГБТ» экстремистским на вас произвело впечатление? ‎

— Пиздец. Ноль слов. Реально пиздец. ЛГБТ-человека приравнивают к террористу — ну, пиздец. А еще вот и смертная казнь. То есть они сейчас вернут смертную казнь, потому что это якобы против террористов, которые сделали теракт в «Крокусе», но и ЛГБТ-люди у них тоже террористы. Они приравнивают нас, блядь, просто к пиздецу какому-то.

Мы не договорили про Нью-Йорк. А почему вы хотите уехать именно туда?

— Во-первых, это главная мечта детства — Америка. Во-вторых, я просто очень люблю большие города. Последние месяцы перед войной я жила в Москве и оценила, как энергия города может заряжать. Ну и, в-третьих, а где мне еще быть, чтобы еще и индустрия была развита? Чтобы мне были доступны все условия: студия, люди, музыканты? Нью-Йорк — самый подходящий для этого город. Он большой, его можно постоянно изучать. И Америка такая большая, что ее точно можно изучать бесконечно, путешествовать по ней.

Вы хотите завоевать местную аудиторию или русскоговорящую?

— Гречка всегда останется Гречкой, она всегда будет на русском.