Чем недовольна Виктория Боня: «военный путинизм» перед лицом трех фрустраций

Политический режим «военного путинизма» — той новой формы, которую режим Владимира Путина приобрел в последние пять лет, — сегодня находится перед лицом еще не кризиса, но уже определенно кризисного сгущения, то есть целого букета вызовов, на каждый из которых он не имеет убедительного ответа. Это вовсе не означает, что режим с ними не справится, не сумеет управлять их кризисным потенциалом, избегая слишком явной демонстрации своей слабости и снижая имиджевый и управленческий ущерб. Однако эта ситуация, безусловно, меняет представление граждан и элит о потенциале и возможностях режима, подрывая тот модус самоуверенного могущества, которым он бравировал на протяжении последних трех лет.

С точки зрения социального самочувствия сегодняшней путинской России этот букет проблем можно описать как три фрустрации — обманутых и несостоявшихся ожиданий, которые изменяют очертания социально-политического ландшафта.

Военная фрустрация

В основании упомянутого букета проблем, по нашему мнению, лежит, конечно, не вопрос Telegram или мессенджера МАХ, а фундаментальный факт неспособности Кремля достигнуть военных целей в Украине на фоне возрастающих издержек войны. И это при том, что 2025 год выглядел наиболее благоприятным окном для этого. Прекращение американской помощи Киеву, полная мобилизация российских экономических ресурсов для военных производств и налаженно действовавшая система коммерческого контракта, казалось бы, создавали все условия для решительного продвижения войск и демонстрации преимущества России в войне на истощение. Но этого не случилось — демонстрация не состоялась.

Дополнительным бонусом 2025 года выступали усилия Дональда Трампа, который со своей стороны демонстрировал веру в военную машину Путина и уговаривал Владимира Зеленского заключить устраивающее Москву соглашение перед лицом ее неоспоримого преимущества. Во внутрироссийской перспективе это вселяло и в российских обывателей, и в элиты надежду на то, что России удастся выйти из конфликта в образе победителя и «малой кровью», получив смягчение санкционного режима по итогам войны. Сила этих ожиданий отражается, в частности, в том факте, что встреча Трампа и Путина на Аляске заняла второе место в списке событий года по версии россиян (выше по значимости стоят только инфляция и повышение налогового бремени). Это болезненное внимание к саммиту выдает их ожидания почти сказочного разрешения конфликта, в котором Путин и Россия остаются со своими приобретенными в Украине военными трофеями и в то же время в большой мере оказываются «прощены» Западом за войну.

Эти надежды к концу 2025 — началу 2026 года обернулись глубокой фрустрацией. Доля ожидающих, что война закончится в течение года, снизилась с чуть более половины респондентов в феврале 2025 года до чуть более трети в феврале 2026-го (данные опросов «Хроники»-ExtremeScan, см. табл. 1). В последние месяцы на фокус-группах, пишет руководитель «Левада-центра» Денис Волков, все чаще звучали мнения, что военным действиям «ни конца ни края не видно» и что конфликт вполне может продлиться «еще пять–семь лет». Волков полагает, что провал «мирных переговоров» стал главным разочарованием года для россиян.

Доля тех, кто считает в начале 2026 года, что военные действия в Украине надо продолжать, сократилась до четверти опрошенных, по данным «Левада-центра». Но, пожалуй, еще более выразительно выглядят мотивации тех, кто считает, что необходимо переходить к мирным переговорам с Украиной (две трети опрошенных): помимо общегуманистического мотива «много людей гибнет», за последний год резко набрали вес более радикальные высказывания о войне (см. табл. 2). «Война никому не нужна, бессмысленна, топчется на месте, лучше уж плохой мир» — год назад такого рода объяснения давали 35% тех, кто высказывался за мирные переговоры, а в начале 2026 года — 59%.

Таблица 1. «Когда завершится „военная операция“?», 2025–2026, % от числа опрошенных

Таблица 2. «Почему вы считаете, что сейчас время начать мирные переговоры?», 2025–2026, % от числа опрошенных

Экономическая фрустрация

Причиной второй фрустрации последних месяцев стало заметное ухудшение ситуации в экономике. Пока макроэкономисты спорят, насколько близка Россия к спаду и началу рецессии и в какой степени подскок цен на нефть позволит смягчить бюджетный кризис, на микроуровне, для обычных граждан, непреложным проявлением резкого ухудшения стало то, что к проблеме инфляции (а граждане, согласно опросам, продолжают считать, что она находится на уровне 14–15% в год) добавилось заметное увеличение фискального давления государства.

Помимо прогрессивной шкалы НДФЛ, еще одним и более чувствительным фактором стало косвенное давление — через тарифы ЖКХ (обязательные платежи), повышение утильсбора, разогнавшего цены на автотранспорт экономкласса, рост штрафов за все на свете и пр. Для малого и мало-среднего бизнеса большим ударом стало повышение НДС. Но и не только оно: правительство требует от налоговиков повышения сборов, чтобы уменьшить дыру в бюджете, те давят на бизнес, в результате растет то, что экономисты называют эффективной налоговой ставкой, то есть реальные налоговые изъятия при тех же номинальных требованиях. От владельцев салонов красоты, парикмахерских, разнообразных мастерских и кафешек вы услышите сегодня в России поток историй про то, что они либо закрывают, либо собираются закрыть свой бизнес. И это радикально отличается от ситуации годовой давности.

Впрочем, на макроуровне настроения немногим лучше. Министр экономики Максим Решетников вскоре после совещания у президента, на котором тот потребовал вернуть страну к экономическому росту, заявил, что ресурсы экономики для этого в основном исчерпаны. А директор Череповецкого литейно-механического завода говорит, что запущенная несколько лет назад программа импортозамещения похоронена, а те, кто включились в нее, оказались в дураках, потому ресурсы для ее завершения отсутствуют, а спрос падает. Решетников признает, что российский бизнес оказался в тяжелом положении. Фактически это определяется сочетанием трех факторов, действующих одновременно: резким сжатием бюджетного импульса в невоенной экономике, ростом налоговой нагрузки и тем, что ключевая ставка ЦБ все еще остается на высоком уровне в результате умеренных успехов в борьбе с инфляцией. Три темных стороны — и ни одной светлой для бизнеса.

Однако, отвлекаясь от технических деталей, ядром второй фрустрации является обнажение того факта, что чудо резистентности российской экономики перед лицом войны и санкций оказалось крайне зависимым (какой сюрприз!) от наличия накопленной или вновь поступающей ренты от экспорта энергоносителей, прежде всего нефти. С исчерпанием этого источника развернувшаяся на восток карета суверенной экономики на глазах начала превращаться в тыкву.

Нет, в России пока совсем не бушует экономический кризис. Скорее, мы наблюдаем кризис политэкономии военного путинизма образца 2022–2025 годов. Геополитические экзерсисы режима не затрагивают насущные интересы граждан и бизнеса, если могут быть оплачены нефтяной рентой. Если нет, то их продолжение возможно только за счет изъятия денег у граждан и бизнеса. И это создает для всех сторон новую ситуацию, а провал надежд на благополучное завершение войны в прошлом году обретает новое звучание.

Элитная фрустрация

Экономическое давление на данный момент ощутили на себе в основном люди со средними доходами, а те, у кого доходы выше средних, по-прежнему экономически чувствуют себя хорошо: их военный дивиденд был значительным и еще не проеден. Но именно для них решительная война, объявленная Кремлем Telegram, стала фрустрирующим шоком. Намерение Кремля пересадить их с Telegram на МАХ по сути является еще большим унижением, чем намерение вице-премьера Бориса Немцова в конце 1990-х пересадить правительственную бюрократию с иномарок на российские автомобили.

С весны и почти до конца 2025 года Россия была погружена в нескончаемые волны блокировок мобильного интернета. ФСБ тестировала свою способность отключать его, не нанеся урона критической инфраструктуре, и так называемые белые списки. Однако такое масштабное издевательство над гражданами не привело к той протестной консолидации, которую мы наблюдаем сегодня.

У этого было несколько причин. Отключения носили веерный и несинхронизированный характер, ощущались как нечто чрезвычайное и временное и происходили на фоне высоких ожиданий относительно скорого и благополучного окончания «этого всего» (войны и связанных с ней неудобств). Но главное — они не затрагивали столицы и элиту. В Москве были проблемы с навигацией, но не было особых проблем с коммуникационной средой и дигитальным комфортом. Все оставалось на кончиках пальцев. Нынешнее намерение Кремля заблокировать и Telegram, и VPN, в особенности на фоне нарастающих военной и экономической фрустраций, стало слишком явным знаком пересаживания успешного и в целом относительно лояльного режиму широкого элитного класса из кареты в тыкву, причем не на время, а навсегда.

Нет, я вовсе не хочу сказать, что блокирование Telegram и борьба с VPN наносят удар исключительно по элитным средам. Наоборот, это удар по универсальной коммуникативной среде, которой пользуются в равной степени разные слои общества. Более того, это очередной удар в ряду уже нанесенных — замедление YouTube, деградация WhatsApp, — которые в неэлитной России воспринимались как весьма чувствительные. Однако в данном случае элитные группы оказались в той же лодке, и это придает ситуации совершенно новый масштаб.

Конспирологические теории, согласно которым Instagram-дива Виктория Боня выступила со своими претензиями в адрес Кремля по согласованию с «гражданской» частью администрации президента, выглядят и абсурдными, и обоснованными одновременно. Дело не в том, согласовала ли Боня свое выступление, а в том, что эмоции ее аудитории («народ») и ее круга общения и интересов («элита») в данном случае очень близки. Эти эмоции отнюдь не оппозиционные и могут быть описаны как «верноподданническое (лоялистское) оспаривание».

Это специфический внутрирежимный конфликт, суть которого, как правило, непонятная, состоит в следующем. В течение четырех лет и подписчики Виктории Бони — «народ» (более 10 млн человек в официально запрещенном российскими властями пять лет назад Instagram), и круг ее общения — «элита» (в широком понимании) сохраняли относительную лояльность путинской войне и режиму, несмотря на то что имели доступ и к Instagram, и к Telegram, и к VPN. И этот доступ был в некотором смысле бонусом, определенным комфортом, которые они имели за свою сознательную лояльность. По какой же причине теперь они принудительно лишаются этого бонуса и этого важного элемента статус-кво их лояльности?

Причина «нападения» режима на Викторию Боню, ее подписчиков и ее друзей в общем очевидна — это его неспособность справиться с описанными выше вызовами в военной и экономической сфере. Именно это заставляет его «нападать» на лояльных подданных, изымая как их ресурсы (деньги) через налоговые и административные ограничения, так и их привилегии сознательной лояльности. В новых обстоятельствах режим вполне резонно начинает сомневаться в них. Но это и становится причиной почти уже открытого внутрирежимного конфликта.