Границы сепаратизма

В сегодняшней Чечне выборов ждут как рубежа. Многие рассчитывают, что, обретя легитимные властные органы, Чечня станет наконец-то «совсем независимой». Не случайно Масхадов с таким нажимом говорил, что он убежденный сторонник чеченского суверени тета. Никакого нарушения Хасавюртовских соглашений в этом случае не произойдет, поскольку в тексте соглашения ясно сказано: «Вопрос о статусе должен быть решен НЕ ПОЗДНЕЕ 31 августа 2001 года». Подобные предположения (но уже без всякого восторга) высказываются и в России: дескать, вдруг после выборов чеченская сторона почувствует себя уверенней и откажется выполнять заключенные соглашения?

Такие опасения или надежды абсолютно беспочвенны. Никакой большей самостоятельности, чем сейчас, Чечня в ближайшее время обрести не может. Просто потому, что, как говорится, дальше некуда. Москва сегодня на чеченской территории ничего не контролирует и ничем не распоряжается, разве что недовыведенными двумя бригадами. И границы чеченского суверенитета определяются не документами, законами или договоренностями, а собственными ресурсами Чечни. Те перешняя российская политика в Чечне строится с учетом реального положения вещей. В последних московских соглашениях нет ни одного пункта, от которого будущее чеченское правительство сможет отречься: там нет ничего невыгодного чеченской стороне.

Как, впрочем, и российской. Взаимные обязательства по контролю за нефтепроводом, железной дорогой и аэропортом, признание необходимости урегулирования таможенных отношений основа для нормального существования-сосуществования. Можно назвать это популярным словцом «делегирование полномочий». Задачи, с которыми не может справиться Федеральный центр (охрана порядка, к примеру), приходится решать чеченской власти. А то, что чеченским властям не под силу (социальное обеспечение, восстановление промышленности), остается за Москвой. Чеченская сторона полагает, что ей платят «контрибуцию». Российская сторона (не без оснований) рассчитывает, что привычка жить на дотациях в конечном счете удержит Чечню в составе России.

Пока что в Чечне и среди политиков, и в обществе доминируют настроения «прочь от России». Если ничто не нарушит процесс формирования государственности, эти настроения неизбежно будут оттеснены на периферию общественной жизни. Из «прочь» государства не построишь. А внятной концепции или хотя бы ясного образа суверенитета у сторонников «самой независимой независимости» нет. Финансисты не помышляют ни о какой национальной валюте, следователи начинают все разговоры с того, что пора наконецто восстановить нормальные отношения с российскими правоохранительными структурами, директора школ чуть не в обморок падают, когда заговариваешь об отказе от русского языка (ведь преподавание всех предметов идет по-русски). А вопрос о будущей российско-чеченской границе ставит в тупик даже самых «крутых» боевиков.

В принципе такой «суверенитет» мало чем отличается от какого-нибудь башкирского или удмуртского. Да и от приморского. В нынешней России немало найдется территорий, более или менее выпадающих из общефедерального правового поля. Их «российскость» определяется прежде всего дотациями. Ну и, конечно, отсутствием границ. Чеченцам пока очень хочется называть подобное положение дел «государственной независимостью». Кремль предпочел пока закрыть глаза на их слова.

Когда спрашиваешь любого чеченца — образование и род занятий не имеют значения, - как он представляет себе независимость, он начинает говорить о гарантиях от депортации, от возможности нового геноцида. Остальные вопросы можно обсуждать. Когда я пыталась настаивать: «Разве государственность от чегото гарантирует? Разве она спасла Польшу, Чехословакию, Литву, Латвию и Эстонию в 1938-1939 годах? Разве независимый Афганистан не лишился почти миллиона жителей после советского вторжения?» — собеседники не спорили, но и не соглашались, а обреченно переспрашивали: «Значит, нас вообще ничто не спасет?»> После всего, что произошло с Чечней в последние два года, чеченцам трудно признать, что демократическое развитие России — куда более верная гарантия безопасности, чем собственная государственность. Постепенно приходит понимание: чтобы иметь возможность влиять на внутриполитические процессы в России, лучше быть к ней ближе, а не дальше. Возможность такого влияния, кажется, начинают ценить.