Черным по белому

В наши дни темнокожий россиянин – явление уже почти привычное. А раньше он был экзотикой, тайной, вызывающей самые разнообразные чувства - от слепой любви до столь же слепой неприязни

Трудно вспомнить, как и когда слово «негр» приобрело для меня сколь-нибудь отчетливое визуальное наполнение. Может быть, это был изможденный черный человек из «Крокодила», чистящий ботинки нагло ухмыляющемуся мистеру-твистеру с сигарой в зубах и в ковбойской шляпе на голове. Или это был другой - тоже из «Крокодила» и тоже изможденный черный человек, обреченно читающий надпись «Только для белых». Может быть, это была картинка из справедливо забытой, но когда-то страшно популярной книжки «Дети горчичного рая». Не забудем и о «Хижине дяди Тома». Не забудем и о пионерлагерной песенке «Под черной кожей // У негра сердце тоже.// Оно ведь может//Смеяться и любить.//И крик нуть громко: //«Мы, негры, - люди тоже. // Но черной кожи// Не могут нам простить».

Негры были объектом всеобщей любви и повального сердечного сочувствия. Хороший негр был мифологически противопоставлен плохому американцу. Негр был беден, честен, благороден и угнетен. Американец был богат, злобен, нахален и с утра до позднего вечера бряцал ору жием. Каждому было понятно, что американец это белый пузатый мужик с ногами на столе, с ог ромной сигарой во рту и мешком баксов в руке. Чтобы сомнений не было, на мешке значилось: «1.000.000 $». Негр же обязательно был симпатичным худощавым парнем шейный платок, видавшие виды брюки, открытая улыбка.

Слово «американец» было почти ругатель ным. Поэтому представить себе, что негр и аме риканец вполне могли оказаться одним и тем же лицом, было практически невозможно. Вроде бы американцем был Поль Робсон. Но язык не поворачивался называть «американцем» глав ного негра Советского Союза, живое воплоще ние борющегося за свои права цветного люда. Вся страна слушала по радио его шикарный бас: «Ши-рока страна моя роднай-йа. Мно-говней льесов, польей и рьек». Еще существовала глу поватая детская загадка: «У какой птички черные яички?» Это как раз про него.

Мы очень любили негров. Почти как китайцев - наших братьев навек. В моем детстве китайцы водились в Москве в товарных количествах, они были вежливы, улыбчивы и усердно учились всему тому, чему их учили советские братья.

Про негров были художественные кинофильмы: «Максимка», «Пятнадцатилетний капитан», ну и, разумеется, «Цирк»- бравурный манифест пролетарского интернационализма и международной солидарности трудящихся. Для фильмов и спектаклей попроще вполне годились славянские артисты, наспех вымазанные сажей на манер нынешнего спецназа. Но солидному кино требовались аутентичные негроиды. У нас были свои негры, очень мало, но все же были - в основном из семей американских коммуноэмигрантов. Мальчонка из «Цирка», например, которого под колыбельную Дунаевского перемацали чуть ли не все народные и заслуженные артисты, оказался впоследствии средней руки советским поэтом. Где-то там, в пыльных коридорах Союза писателей, затерялись его следы.

Негров в самом обширном ассортименте и не в кино, а наяву - мы увидели летом 57-го года. Это был Фестиваль молодежи и студентов, событие, предопределившее множество судеб. По Москве ходили бродили настоящие негры. На них смотрели, как на марсиан, но они оказались вполне земными существами их буквально можно было потрогать руками. Вот их и трогали. Некоторые дотрогались до того, что год спустя в столице появился новый тип граждан - темнокожие курчавые Андрюши, Кати и Никиты. Теперь это взрослые люди. А тогда их называли «фестивальными детьми». Отношение к ним было не простым. Чего было больше в этом отношении тайного расизма или обыкновенного ханжества («нагулянные»), трудно сказать. Кажется, в то время преобладало все-таки последнее.

В начале 60-х волнами миролюбивой внешней политики Советского Союза из городов нашей родины смыло китайцев, зато в сопоставимых количествах появились африканцы. Это хлынула на наши просторы освобождающаяся от колониального гнета Африка та самая, что была изображена на плакатах в виде лоснящегося качка, разрывающего на цирковой манер цепи векового рабства.

Тут-то вот и расцвел пышным цветом быто вой расизм. Помимо всего прочего он был еще и парадоксальной формой низового диссидентства, реакцией на казенный «интернационализм». Что им только не приписывали: и распущенность, и наглость, и нечистоплотность, и гиперсексуальность. Девушек, заводивших романы с африканцами, считали понятно кем. Кому-то в те неизобильные годы казалось, что негры и всякие прочие, которые «понаехали тут», нас объедают. Злобная тетка из очереди, помню, кричала: «Пусть едут в свою Негрию, там и командуют! А тут самим жрать нечего».

Но их и жалели. Когда видели даже не черного, а буквально серого человека, приплясывающего в легком пальтишке на январской автобусной остановке, то сочувственно говорили: «Как же им, бедным, тяжело зимой-то!» Тогда-то и появился смешной анекдот про белую и зеленую зиму. Им было не очень уютно в наших бело-зеленых широтах.

Хотя смотря с чем сравнивать. Вот напосле док история, за подлинность которой я ответственности не несу за что купил, за то и продаю. История эта была рассказана мне моим приятелем, учившимся в начале 70-х годов в медицинском институте. На одном с ним курсе обучался очень симпатичный, веселый и незлобивый ма лый из Уганды. Он был прислан за казенные угандийские деньги учиться на врача: страна, вставшая на социалистический путь развития, выращивала нацкадры. Учиться он, впрочем, не любил и не хотел. Этого обаятельного раздолбая любили и студенты, и преподаватели, смотревшие сквозь пальцы на его академическую недостаточ ность, но все-таки после того, как он в очередной раз завалил всю сессию целиком и полностью, ректорат принял тяжелое решение, и его все-таки отчислили. Ректору пришлось писать объясни тельное письмо в ихнее посольство, а парню не оставалось ничего, кроме как отправляться восвояси, в свою «Негрию». Через какое-то время ректор получает письмо, а в письме говорится примерно следующее: «Уважаемый г-н такой-то. Мы получили ваше донесение о недостойном поведении нашего гражданина и вашего бывшего студента такого-то. С. удовлетворением сообщаем Вам, что в отношении бывшего студента такого-то приняты самые строгие меры - он расстрелян». Вот так ни больше и ни меньше. Вы без всякого труда можете представить себе, каким кровавым палачом ощутил себя в этот момент ректор института. Но кто же мог знать? Ужас, ужас...

Эта история могла бы стать вполне эффектным завершением наших заметок, если бы не была столь мрачной. А потому закончим как-нибудь иначе. Можно, например, сказать что-нибудь наподобие того, что если на фортепианной клавиатуре не было бы черных клавиш, а были только одни белые, то не было бы и полутонов. Или еще что-нибудь в этом роде.