[Без Заголовка]

Раввины в Талмуде сравнивали Тору с женщиной и использовали для этого очень сексуально насыщенные образы. Это было красиво. Там были феминистки, которые никак не могли пройти мимо того, что в текстах сексистский язык.

А у меня такое чувство, что это любовная поэзия, написанная мужчинами, то есть мужчинами для женщин. Когда я читаю поэзию Шекспира или Байрона, меня не оскоряет, что они так говорят о женщинах. Я могу понять их, потому что я была влюблена. Я трансформирую образы в своем сознании и представляю себе Тору как очень сексуального мужчину, а не как сексуальную женщину. Я не вижу в этом проблему для феминизма. Да, раввины, которые все это писали, были мужчинами. Да, у нас нет ничего, написанного женщинами. Но потерять красоту и силу того, что изучение Торы самая сексуальная вещь на свете? Для меня это было бы слишком большой потерей.

К.Ш.: Связано ли это как-то со сменой поколений?

Д.У.: Отчасти. Есть женщины, которые не хотят называть Бога «Малех», царь, и даже если бы язык был нейтральным с гендерной точки зрения, не хотят говорить о Боге как властителе. Это мужской образ, а им удобнее было бы оперировать образом «высшей сущности», который ближе феминисткам. Высшая сущность - это замечательно, но это не то же самое, что царь. Я хочу, чтобы мой Бог включал в себя все это: замечательно иметь Бога милосердного, Бога присутствующего рядом, но мне также нужно сообщаться с Богом - царем, правителем, могущественным, способным карать и исцелять. Я не хочу терять богатство этого образа, и я не считаю, что тот или иной образ более мужской или более женский. Поэтому Мне не нравится тот аспект феминизма, который стре мится переписать литургические тексты.

К.Ш.: Есть ли какие-либо аспекты феминизма, которые близки лично вам?

Д.У.: Да. Безусловно, для меня важна эгалитарная практика, чтобы у женщин был полный доступ к религиозному образованию, чтобы они могли участвовать в службе и быть полноправными раввинами. Эти вопросы, в принципе, решены.

Но на практике все еще существуют конфликты, даже в моей семинарии, в которой ведутся две службы, одна эгалитарная, а другая нет. Большинство людей ходят на эгалитарную, но тот факт, что семинария позволяет существовать неэгалитарной службе и в то же время готовит женщин-раввинов, выглядит несколько странно.

В консервативном направлении все еще есть проблемы с тем, чтобы женщины присутствовали при некоторых обрядах. Традиционно им это не позволялось, и консервативное направление все еще не решило в полной мере этот вопрос.

К.Ш.: Мы живем в увлекательное время. Мне было бы интересно побольше узнать о попытках возродить иудейскую религию в России - там так много предстоит сделать и многое преодолеть - и я надеюсь, что наш журнал когда-нибудь опубликует статью об этом.

Д.У.: Там происходят удивительные вещи. Однажды в пятницу на нашей службе был хазан из московской синагоги вместе с группой студентов, которые учились, чтобы стать раввинами и канторами в России. Хазан вел каддиш (часть службы) и начал с мелодии, которую большинство из нас не знали. Во время каддиша наступает момент, когда община вступает в хор, и в этот момент мелодия стала такой же, что и наша, и вся наша община начала петь. Какое удивительное свидетельство нашей традиции, - подумала я про себя. Через все эти годы, после всего, что произошло с религией в Советском Союзе, этот человек приезжает из Москвы в иудейскую общину в Нью-Йорке, и мы все поем одни и те же слова под одну и ту же мелодию.

Это был поразительный момент - и все это почувствовали. Люди говорили мне, что у них мурашки по спине пробежали. Вот именно поэтому я не хочу, чтобы перемены происходили все сразу и слишком быстро. При том, что я высоко ценю эгалитарность, я также знаю, как много значит единство религии во времени и пространстве.