По дороге аятолл: в борьбе с Telegram Иран и Россия пытаются решить главную дилемму цифрового авторитаризма — и пока терпят поражение

В борьбе с Telegram Кремль во многом идет по следам властей Ирана, где эта платформа фактически превратилась в «альтернативный интернет» еще в середине 2010-х годов.

В 2018 году оба режима почти одновременно попытались заблокировать Telegram и оба потерпели поражение. В Иране это привело к массовому распространению VPN, а мессенджер сохранил ключевую роль в информационной среде, оставаясь формально запрещенным. Предпринятая попытка внедрения альтернативы в виде «национального мессенджера» фактически провалилась.

В России Роскомнадзор также проиграл в технологической схватке с Telegram и вынужден был в 2020 году реабилитировать мессенджер. В результате, за последние годы он превратился в главную информационную и коммуникационную платформу страны, вобравшую в себя и оппозиционный сегмент, и государственную пропаганду, и ставшую незаменимым инструментом не только для различных сообществ, бизнеса и медиа, но и для государственных структур, осуществляющих через него горизонтальную и вертикальную коммуникацию.

Готовясь к новому наступлению на Telegram, Кремль по примеру иранского режима попытался создать свой национальный мессенджер, но, как и Тегеран, не преуспел в его конкурентоспособности и в результате вынужден опираться на инструменты принуждения.

Замедление (целенаправленная «деградация») Telegram — ключевой элемент этой стратегии. Однако глубоко укоренившаяся роль платформы в публичной, экономической и государственной жизни страны делает ее одномоментную блокировку практически невозможной.

Задача, стоящая перед Кремлем, является ключевой дилеммой цифрового авторитаризма: необходимо выдавить из аудитории платформы лояльную часть пользователей, чтобы уменьшить социальные и политические издержки полной блокировки. Однако опыт иранского режима и борьбы Кремля с YouTube показывает, что подобное давление ведет как к частичному оттоку пользователей, так и к все более широкому распространению VPN-приложений.

И если российские власти не предпримут каких-то экстраординарных и рискованных силовых мер, нам, скорее всего, предстоит еще долго наблюдать за этой схваткой технологий и насилия.

Иран начинает и проигрывает

Создатель Telegram Павел Дуров, комментируя новую атаку российских властей на платформу, написал, что попытка перевести ее пользователей на национальный мессенджер MAX — «контролируемое государством приложение, созданное для слежки и политической цензуры» — потерпит такое же поражение, как аналогичная попытка иранских властей восемь лет назад: «Несмотря на запрет, большинство иранцев до сих пор пользуются Telegram (обходя цензуру)».

Иранский опыт действительно крайне важен для понимания трендов и перспектив интернет-цензуры в России. Режим Путина и режим аятолл восемь лет ведут борьбу с платформой Дурова, иногда ступая буквально след в след в ней, а иногда несколько расходясь в траекториях этого противостояния. Результаты в целом тоже похожи: за восемь лет борьбы влияние и инфраструктурная роль мессенджера в обеих странах только выросли.

Иранский медиааналитик и политзаключенный Хоссейн Дерахшан писал в 2018 году, что к середине 2010-х годов Telegram в Иране по сути стал альтернативным неподцензурным интернетом, заменившим электронную почту, чаты, форумы, блоги, новостные сайты, электронную коммерцию, социальные сети, сервисы знакомств и даже телевидение. Такая популярность была связана с удобством платформы, но главным образом — с усилением интернет-цензуры, которая начала распространяться в Иране существенно раньше, чем в России. После протестов 2009 года в стране были заблокированы почти все зарубежные сервисы для ведения блогов, соцсети и мессенджеры. Весной 2014 года иранский суд заблокировал Viber из-за его предполагаемых связей с Израилем, после чего миллионы иранцев скачали Telegram.

Как бы российская по происхождению платформа вызывала, видимо, меньшее подозрение иранских властей. На какой-то период Telegram превратился для страны в универсальный мессенджер и канал коммуникаций: даже на госТВ с его помощью собирали обратную связь от зрителей. Однако в 2016 году иранские консерваторы начали осознавать его «пагубное» влияние: на парламентских выборах реформаторы, которые, как указывал известный портал о цифровых технологиях Mashable, в значительной мере вели агитацию в соцсетях, получили большинство. А в 2017 году президент-реформатор Хасан Рухани, имевший весьма ограниченный доступ к иранским СМИ, смог переизбраться на второй срок, в частности, благодаря тому, что широко использовал в своей кампании Instagram и Telegram, отмечали многие аналитики (например, эксперты проекта Internet Monitor Гарвардского университета). Сохранить мессенджер доступным для иранцев было одним из его предвыборных обещаний. В итоге консерваторы начали гонения на Telegram: провели кампанию запугивания владельцев популярных каналов, а на ТВ запретили не только его использование, но и упоминания в эфире.

Первые попытки заблокировать Telegram, которым к тому моменту пользовались уже 40 млн иранцев (почти половина населения), власти предприняли в ходе очередных антиправительственных протестов в декабре 2017 — январе 2018 года, координация которых во многом происходила через Telegram. Блокировка продолжалась две недели. Но и после ее окончания государственные СМИ интенсивно продвигали нарративы о вреде мессенджера для подростковой психики, семейных ценностей, о его небезопасности в отношении конфиденциальности данных, подготавливая общественное мнение к постоянной блокировке.

В конце апреля 2018 года иранский суд вынес запрет на использование Telegram, «учитывая многочисленные жалобы иранских граждан на социальную сеть» и «требования органов безопасности», сообщал Reuters. Однако в первые две недели блокировки четыре из пяти самых популярных поисковых запросов в Иране были связаны с инструментами обхода ограничений, пишут эксперты Internet Monitor. А число скачиваний VPN-приложения Psiphon выросло за несколько дней в 10 раз, достигнув 14 млн ежедневных пользователей. Министерство информационных и коммуникационных технологий начало блокировать инструменты обхода ограничений, однако это спровоцировало масштабные сбои в работе интернета и нарушило работу сотен иранских предприятий и сервисов. Спустя месяц после запрета Telegram оставался в стране самым популярным приложением для скачивания — наряду с сервисами VPN.

Официально Telegram остается запрещенным в Иране по сей день. Однако в 2021 году Статистический центр Ирана сообщил, что в стране им пользуется примерно 45 млн человек. На сегодняшний день пять крупнейших информационных иранских Telegram-каналов имеют от 3,6 млн до 6,3 млн подписчиков каждый (5–10% взрослого населения), согласно TGStat. А в опросе службы GAMAAN, проведенном летом 2023 года, 43% респондентов заявили, что пользуются Telegram часто, 29% — что иногда, и еще 8% — что изредка (итого — 80%). В обзоре Freedom House «Свобода в сети» за 2024 год также отмечалось, что Telegram в Иране «остается ключевой платформой для новостей, координации протеста и повседневного общения». В 2025 году возникли даже разговоры о возможной разблокировке сервиса. Министерство информационных и коммуникационных технологий требовало от команды мессенджера оказывать помощь судебным органам, блокировать сообщения, разжигающие этническую напряженность и т.п., то есть, по сути, неких символических уступок.

При этом Telegram продолжают пользоваться не только простые граждане, но и государственные органы. Так, согласно отчету правозащитной организации Human Rights Activists, Корпус стражей исламской революции (КСИР) активно использует мессенджер для продвижения пропаганды, запугивания активистов и дезинформации. А во время последних протестов, на фоне жесткой блокировки интернета, власти продолжали использовать связанные с КСИР Telegram-каналы в пропагандистских целях (анализу их нарративов, в частности, посвящен доклад израильского Института международной политики по борьбе с терроризмом, ICT). Иранское государство, таким образом, фактически признает: если хочешь, чтобы тебя услышали, — используй Telegram.

Триумф сопротивления и эффект «губки»

Борьба российских властей с Telegram началась практически шаг в шаг с иранским наступлением. Возможно, их решительная атака на мессенджер весной 2018 года была также инспирирована иранскими протестами, равно как и активизацией российских (в 2017-м — начале 2018 года Алексей Навальный организовал в Москве и других городах серию протестных акций). Впрочем, еще осенью 2017 года Роскомнадзор (РКН) потребовал от Telegram предоставить «ключи шифрования мессенджера» в рамках так называемого пакета Яровой. Павел Дуров ответил отказом. В результате 13 апреля 2018 года Таганский суд удовлетворил иск РКН о блокировке мессенджера — на две недели раньше, чем тегеранский.

Telegram выбрал стратегию борьбы с блокировками, и какое-то время между платформой и РКН шла позиционная технологическая война: Telegram автоматически фиксировал заблокированные РКН IP-адреса и переходил на новые, взятые из облачных сервисов, а проводившиеся РКН «ковровые» блокировки IP-адресов (до 20 млн в определенный момент) привели к массовым сбоям в рунете. Поразительным был и социальный эффект: аудитория Telegram не только не сокращалась — ее прирост ускорился, фиксировали мониторинговые сервисы. В 2019 году российские власти сменили тактику: закон о «суверенном интернете» обязал провайдеров установить оборудование Deep Packet Inspection (DPI), которое позволяет анализировать и блокировать трафик на уровне содержимого пакетов данных. Но и это не привело в тот момент к изменению ситуации.

Наоборот, летом 2020 года РКН фактически признал поражение: ведомство объявило, что снимает ограничения с мессенджера, руководство которого выразило «готовность противодействовать терроризму и экстремизму». В реальности, на фоне технической невозможности заблокировать платформу, она все более набирала силу в качестве информационной инфраструктуры не только частного общения, медиа и бизнеса, но и государственной жизни. Авторы внесенного в Думу законопроекта о разблокировке Telegram отмечали, что во время пандемии государственные органы и службы использовали его «как один из своих основных информационных ресурсов».

С этого момента начинается новейший, триумфальный период истории мессенджера в России. Его месячная аудитория (MAU) к концу 2025 года выросла до 94 млн пользователей, по данным Mediascope, или даже до 105 млн, по данным совместного исследования LiveDune и МТС AdTech, что в 13–15 раз превышает уровень конца 2017 года — до начала блокировок (7,2 млн). Парадокс заключается в том, что, как и в Иране в середине 2010-х, стремительной «универсализации» Telegram способствовало усиление интернет-цензуры. По мере того как РКН расширял практики блокировок сайтов и сервисов, неуязвимый к блокировкам Telegram все более превращался для российских пользователей в универсальный портал входа в полноценную информационную и публичную среду.

Начало полномасштабной войны и резкое ужесточение цензурных ограничений стали очередным драйвером роста платформы-мессенджера. По данным Mediascope, среднесуточный охват аудитории «ВКонтакте» вырос с 31% населения в конце 2021 года до 47% в конце 2025-го, а аудитории Telegram, соответственно, — с 18 до 60%. Даже телевизионные пропагандисты мигрировали в Telegram, чтобы присутствовать в этом общенациональном информационном шлюзе и выйти из пенсионерского ТВ-гетто. Все это стало отчасти следствием не выученного российскими властями иранского урока: хаотичные блокировки контента и соцсетей при незаблокированном Telegram превращают его в «губку», впитывающую в себя и контент, и аудиторию, и в результате — в универсальную инфраструктуру сетевой публичности. По сути, Telegram вобрал в себя все ее стороны, в том числе функции канала госпропаганды и инструмента вертикальной властной коммуникации: губернаторы и главы районов используют свои Telegram-каналы для сообщения населению важнейших новостей и решений, через мессенджер передаются предупреждения об опасности и различные призывы. А возможности сетевой координации, которые использовались оппозиционерами во время протестов, оказались максимально востребованы в условиях военных действий.

Принудительный сервис и «эффект Калашникова»

Еще в ходе первого наступления на Telegram эксперты отмечали, что единственный способ его полноценной блокировки — это введение интернета «белых списков», то есть методов «позитивной фильтрации» (когда не блокируется запрещенное, а пропускается разрешенное). Хотя в 2025 году российские власти активно тестировали технологии «белого» интернета (→ Re: Russia: Белые списки темного времени), в качестве основной была выбрана стратегия своего рода «мягкой силы» — создания национального мессенджера по модели китайского WeChat, который должен перетянуть на себя общественную, государственную и бизнес-инфраструктуру Telegram и сделать возможными его маргинализацию и блокировку.

У Ирана такой опыт также был. В отличие от российских властей, к попытке блокировки Telegram в 2018 году иранские подошли с полуготовой альтернативой — официально запущенным национальным мессенджером Soroush, который во многом копировал популярный функционал платформы Дурова, добавляя к нему, впрочем, религиозный и политический гарнир (например, стикеры — изображения женщин с плакатами «Смерть Америке» и антиизраильские эмодзи). Разработанный под эгидой государственной телерадиовещательной компании, мессенджер с самого начала пользовался дурной славой у пользователей как средство контроля и слежки, а кроме того, технически был не слишком качественным, отмечалось в обзоре правозащитной организации Article19. Власти использовали инструменты принуждения для продвижения Soroush — госучреждениям было запрещено пользоваться любыми зарубежными мессенджерами. Духовный лидер Ирана Али Хаменеи объявил о закрытии своего канала в Telegram и переходе в национальный мессенджер (впрочем, англоязычная версия этого канала функционирует в Telegram до сих пор). А во время ковида на Soroush переводились учебные заведения — школы и университеты.

Хотя власти неоднократно утверждали, что число пользователей сервиса составляет 20 млн или даже 35 млн человек, функционер иранского Национального центра киберпространства признал в 2021 году, что в Soroush зарегистрировано 12,2 млн человек, но активными пользователями являются около 2,2 млн. По данным GAMAAN, в 2023 году, через пять лет после запуска Soroush, лишь 3% опрошенных заявили, что используют его часто, 5% — иногда и 9% — изредка. В итоге сервис имеет весьма ограниченный ареал использования — преимущественно в административном секторе, то есть там, где граждане вынуждены контактировать с государством.

Российские власти в целом движутся по той же траектории. Сразу после запуска национального мессенджера MAX и начала кампании его агрессивного продвижения в специальном обзоре на Re: Russia Максим Трудолюбов показал, что китайское суперприложение WeChat прошло длинный путь рыночного развития, прежде чем стало универсальным и было интегрировано в системы государственного контроля. Кроме того, в отличие от Китая, развитие экономики рунета во многом шло по западной модели, в которой суперприложения не приживались, в частности, по причине более раннего органического формирования конкурирующих экосистем. Так, например, сегодня в России есть и экосистема «Сбера», и экосистема «Яндекса», и особая экосистема Telegram. Места для суперприложения не остается без жесткого конфликта с уже существующими и гораздо более развитыми игроками. Наконец, пишет Трудолюбов, средний пользователь готов отказаться от части приватности и контроля над персональными данными в обмен на удобство, скорость и интеграцию, но комфорт и удобство должны быть настоящими. Именно это, видимо, определило неудачу иранского мессенджера, который под давлением властей стал нишевым продуктом в экосистеме государственного принуждения, но не «перехватил» пользовательские привычки и предпочтения.

Создавая национальный мессенджер-суперприложение на государственные деньги и практически с нуля в условиях конкуренции с несколькими развитыми экосистемами, российские власти фактически обрекли себя на то, чтобы сделать ставку в продвижении своей «мягкой силы» преимущественно на принуждение. Как говорят в таких случаях в России, что ни начинаем делать, всегда получается автомат Калашникова. В результате новый этап наступления российских властей на интернет-свободы в связи с запуском национального мессенджера включает целый комплекс элементов: (1) ограничение функционала других мессенджеров, (2) принудительное вовлечение аудитории в MAX (обязательная предустановка на всех новых устройствах, перевод в MAX госорганов и государственных учреждений, а также привязка к нему функционала «Госуслуг»), (3) насыщение MAX «клонами» Telegram-каналов и (4) принудительную «деградацию» Telegram наряду с публичными угрозами его окончательной блокировки, которые должны подтолкнуть пользователей к переходу на другую платформу.

Сокращение функционала суперпопулярных у россиян WhatsApp и Telegram началось в августе 2025 года, когда власти ограничили голосовые и видеозвонки в обоих приложениях. Впрочем, как показывают опросы, такой способ связи не слишком популярен в России: им пользуются около 15% граждан (→ Re: Russia: Цифровой занавес). И в результате блокировки этой функции они не перешли в MAX, а скорее вернулись к традиционной мобильной связи — голосовому трафику, выяснил «Коммерсантъ». При этом, по данным Mediascope, аудитория WhatsApp сократилась крайне незначительно: с 82,9 млн ежедневного охвата в июле 2025 года до 80 млн в ноябре, то есть блокировка функции звонков не привела к оттоку пользователей. В ноябре РКН приступил к новому этапу постепенной «деградации» сервиса, чтобы подтолкнуть пользователей к переходу в MAX; количество жалоб на проблемы с отправкой сообщений и файлов резко возросло. В декабре Mediascope фиксирует падение среднесуточной аудитории WhatsApp до 69,8 млн (–10,2 млн), при этом, однако, аудитория Telegram резко увеличилась (+6,2 млн).

В то же время, как это было в Иране с мессенджером Soroush, цифры, демонстрирующие расширение аудитории MAX, растут стремительно, но подозрительно «гуляют». В аналитике Mediascope в категории «Мессенджеры» он появляется в августе сразу с месячной аудиторией 32 млн пользователей и затем набирает по 10 млн в месяц, чтобы достичь к декабрю показателя 70 млн. Среднесуточная аудитория вырастает с 7 млн в августе до 42 млн в декабре, то есть в шесть раз. Такую динамику практически невозможно объяснить с учетом того, что массового перетока пользователей из других мессенджеров в связи с блокировкой функции звонков не наблюдалось, а замедление WhatsApp в декабре привело, судя по всему, к значительному перетоку его аудитории в Telegram.

Среднесуточная аудитория мессенджеров, 2025, млн человек

По данным платформы MaxStat, которые проанализировал «Коммерсантъ», на конец декабря аудитория мессенджера составляла 29 млн пользователей. За вторую половину 2025 года общее число каналов в MAX увеличилось до 81 тыс., однако среди них преобладают созданные госучреждениями — около 50 тыс., а 10 тыс. приходятся на местные органы власти (в сумме это 75% всех каналов) и еще 13 тыс. — на местные паблики (15%). Весь прочий контент, таким образом, укладывался в 8 тыс. каналов, которые являются в значительной мере дубликатами телеграмовских. Аналогичную картину рисуют и февральские данные MaxStat, проанализированные изданием «Агентство». Официальная статистика рапортует о 172 тыс. каналов и 85,5 млн подписчиках (это, впрочем, совершенно другая метрика, нежели охват аудитории). Анализ «Агентства» показывает, что 70% каналов созданы госструктурами и госучреждениями. Наконец, более половины из 30 самых популярных в Telegram русскоязычных каналов, на которые подписаны в общей сложности примерно 87 млн пользователей, к концу 2025 года стали дублироваться в MAX, однако их аудитория там составляет лишь 1,4 млн, подсчитал «Коммерсантъ». Возможно, это соотношение является самым адекватным отражением реальных размеров аудиторий.

На данный момент статистика MAX выглядит откровенно надутой, и надежных свидетельств массового интереса к нему пользователей нет. Это и естественно: как много раз отмечалось, функционал мессенджера весьма ограничен, а его имидж — скомпрометирован. Не исключено, что со временем MAX все же будет доработан. Однако пока события развиваются по иранскому сценарию и в среднесрочной перспективе «переселение» в него пользователей может быть обеспечено только за счет принудительной «деградации» Telegram.

Замедление Telegram и дилемма коллатерального ущерба

Начало систематического замедления мессенджера стартовало 10–11 февраля и было сразу официально подтверждено РКН. Судя по обращениям пользователей, которые собрал проект «На связи», 10 февраля замедление сервиса наблюдалось в 15 регионах, а 11-го — в семи других. Это достаточно скромные цифры в сравнениями с масштабами блокировок мобильного интернета в десятках регионов, наблюдавшихся на протяжении 2025 года (→ Re: Russia: Белые списки темного времени). В следующие дни количество жалоб несколько снизилось и вновь возросло 18 февраля, а 19-го ситуация выглядела относительно нормальной, по данным Downdetector. Масштаб замедления платформы на данный момент не до конца ясен, и пока дело выглядит так, что его медийный эффект несколько превосходит фактический.

Наиболее мощная риторика протеста против замедления была развернута z-блогерами, заявившими, что оно является диверсией против воюющей в Украине российской армии, которая постоянно пользуется мессенджером. Канал «ЛикбеZ», например, называет Telegram «полевым штабом в кармане», без которого эффективность координации резко снижается. Фракции КПРФ и «Справедливой России» уже 11 февраля, на следующий день после объявления о замедлении, предприняли в Думе демарш, инициировав официальный запрос к РКН, на каком основании оно осуществляется. Предложение не прошло, но за него проголосовали 77 депутатов, согласно сообщению РБК. В условиях консолидированной репрессивной автократии такая «смелость» свидетельствует либо о борьбе различных фракций вокруг решения о замедлении, либо о том, что объявленное РКН замедление является скорее «пробным шаром» и приглашением бизнесу и другим заинтересованным группам искать альтернативы Telegram.

Роль сервиса в государственной, экономической и публичной жизни России сегодня столь велика, что его одномоментная блокировка выглядит практически невозможной. Как и иранские власти до них, российские власти пытаются решить центральную дилемму цифрового авторитаризма — минимизировать коллатеральный (сопутствующий) ущерб при введении ограничений. Необходимо сначала дать возможность адаптироваться лояльной части пользователей, снизить таким образом вероятные социальные и экономические издержки, а затем уже использовать жесткие меры против оставшихся нелояльных (→ V-Dem: Digital Repression in Autocracies).

Скорее всего, давление в этом направлении будет продолжаться, а локальные проблемы с доступом к Telegram и его функционалом (загрузка файлов, изображений и видео) — повторяться и нарастать. В то же время такая стратегия, как это известно из иранского опыта и из практики замедления YouTube в России, ведет к все более широкой нормализации использования VPN. Борьба российских властей с YouTube в этом отношении является своего рода моделью (→ Re: Russia: Окно YouTube).

Замедление видео-сервиса началось во второй половине 2024 года. По данным Mediascope, его месячная аудитория в России составляла на тот момент 96 млн человек, в середине 2025 года она оценивалась в 76 млн, а в декабре — в 67,5 млн. Таким образом, после полутора лет замедления виден несомненный прогресс: аудитория сократилась почти на треть, однако до «полной блокировки» еще очень далеко. Более того, эта картина может быть не вполне точной или во всяком случае неполной в условиях социального давления и использования маршрутизаторов. В отличие от Mediascope, Brand Analytics измеряет динамику социальных сетей и платформ по числу авторов и сообщений. По их данным, траектория YouTube повторяет паттерн, наблюдавшийся ранее на примере Instagram: после резкого падения на первом этапе замедлений и запретов число авторов и сообщений начинает плавно «отрастать». По данным Brand Analytics, в 2025 году число авторов русскоязычного YouTube выросло на 7%, а объем контента — почти на 20% — после падения в предыдущем году, соответственно, на 34 и 22%.

Можно резюмировать, что борьба с соцсетями и популярными сервисами в Иране и России развивается пока по весьма схожим сценариям. Авторитарный режим пытается создать альтернативу атакуемому сервису, чтобы снизить побочный негативный эффект его блокировки. Однако технологический уровень, функциональность и социальная привлекательность альтернативы значительно уступают оригиналу. В результате стратегии пользователей распределяются между «уходом» и адаптацией (использование VPN), что серьезно замедляет отток пользователей и не позволяет властям достичь необходимого эффекта. И если российские власти не предпримут каких-то экстренных силовых мер, нам, скорее всего, предстоит еще долго наблюдать за этой схваткой технологий и насилия.