На перекрестных треках: как повлияет новая война в Иране на перспективы мирных переговоров и отношения Москвы и Вашингтона?

Тот или иной исход войны в Иране и даже длительность операции будут иметь огромное влияние на дальнейший трек российско-украинских переговоров под эгидой США и перспективы продолжения военных действий в Украине.

Как показывает подробный анализ, иранский и российский вопросы во внешнеполитической стратегии администрации Трампа тесно переплетены между собой. При этом, в отличие от предыдущей администрации, Трамп с самого начала отдавал приоритет «иранской проблеме», рассматривая связанные с ней угрозы как экзистенциальные.

В подходе к Ирану и России новая администрация использовала стратегию «принуждения к сделке», но в отношениях с Россией делала акцент на привлекательности сделки и нейтрализации враждебности, а в отношениях с Ираном — на давлении и угрозе. Сравнение двух внешнеполитических треков американской администрации — иранского и российского — обнаруживает взаимосвязь смен стратегии Трампа на обоих. Прекращение широкой финансовой и военной помощи Украине со стороны США и лояльность Трампа российским интересам позволила добиться того, что Москва не предоставила Ирану помощи в укреплении систем ПВО и воздушных сил, несмотря на настойчивые просьбы Тегерана.

После того как стало ясно, что 12-дневная война не достигла стратегического результата — прекращения иранских ядерной и ракетной программ, — Москва вновь сумела создать угрозу поставок Тегерану российских Су-35 и заставила Вашингтон снизить градус давления в свою сторону.

Возможный успех Израиля и США во второй иранской войне, надежно блокирующий иранскую угрозу, существенно ослабит позиции Кремля, который потеряет один из ключевых активов в торге с Вашингтоном. И наоборот, переход военной операции в затяжной конфликт или ее неоднозначный исход усилит Кремль, поскольку угроза российских военных поставок в Иран не просто останется актуальной, но, возможно, даже возрастет в цене.

В мире Трампа: перевернутый порядок

Влияние войны в Иране на развитие событий на театре российско-украинских военных действий и переговоров обсуждается в основном в трех аспектах. Во-первых, в том смысле, что война отвлечет внимание Дональда Трампа от вопросов урегулирования в Украине. Во-вторых, в контексте ее негативных последствий для поставок американских вооружений Киеву в связи с истощением их арсеналов в иранской войне — Владимир Зеленский уже признал, что в связи с последними событиями Украина может не получить критически не хватающих ей компонентов систем ПВО. И наконец, в-третьих, в контексте роста цен и спроса на нефть и газ, которые ослабят бюджетный кризис в России и поддержат ее возможности для продолжения боевых действий (→ Re: Russia: Временный бенефициар).

Дополнительным бонусом для Кремля, пожалуй, является то, что для оправдания нападения на Иран США используют ровно ту же риторику, которую Россия продвигала в качестве оправдания агрессии против Украины, — указание на потенциальную военную угрозу, якобы исходившую с данной территории («Наша цель — защитить американцев, устранив непосредственную угрозу, исходящую с территории Ирана», — говорил Трамп в своем восьмиминутном обращении к нации). Это укрепляет позиции Москвы не только в легитимации своей агрессии, но и в требованиях по условиям мирного соглашения с Киевом — включению в него мер по «обеспечению безопасности» России, то есть ограничению военного потенциала Украины. Примерно те же условия — сворачивание ядерной и ракетной программ — выдвигает Тегерану Вашингтон.

Но это лишь то, что лежит на поверхности. Реальное же влияние «иранского вопроса» на проблему российско-украинского урегулирования и отношения Москвы и Вашингтона, по всей видимости, является гораздо более глубоким и в каком-то смысле ключевым.

С самого начала президентства Трампа сдерживание Китая оставалось центральной задачей американской внешней политики, реализацию которой, однако, усложняли две сопутствующих, более частных проблемы: иранская ядерная программа и российско-украинский конфликт. «Ястребы», вроде госсекретаря Марко Рубио, рассматривали обе эти страны как часть «оси гнева» и видели задачу в противостоянии им. В то же время, в противоположность Джо Байдену, Трамп принял в отношении российско-украинского конфликта изоляционистскую позицию («Это не наша война, она не имеет отношения к жизненно важным интересам США»). В то время как иранский вопрос выглядел частью «незавершенной» повестки его первого срока.

Выход Трампа из ядерной сделки в 2018 году принято рассматривать как его худшее внешнеполитическое решение и одну из причин того, что уже в 2024 году Иран находился на пороге создания бомбы (один из примеров такого подхода → Responsible Statekraft: Killing the Iran nuclear deal was one of Trump's biggest failures). А нападение ХАМАС на Израиль практически перечеркнуло успехи арабо-израильского урегулирования, визитной карточкой которого были Авраамовы соглашения — главный политический успех трамповского первого срока. К тому же Трамп был убежден, что иранское руководство стоит за двумя покушениями на его жизнь. Эти обстоятельства определяли перевернутый, по сравнению с Байденом, порядок приоритетов в «мире Трампа»: иранская проблема располагалась существенно выше российской и выглядела, в отличие от последней, экзистенциальной.

В подходе к обоим вопросам новая администрация использовала стратегию «принуждения к сделке», но с противоположным акцентом: в отношениях с Россией он делался на ее привлекательности, в отношениях с Ираном — на давлении и угрозе. Уже через две недели после инаугурации Трамп подписал меморандум, провозглашающий доктрину «максимального давления» на Иран. А затем, выступив в марте с инициативой переговоров с Тегераном, обсуждал их во время второго телефонного разговора с Владимиром Путиным — наряду с украинским урегулированием. Для стартовавших при посредничестве Омана в апреле переговоров с Ираном Трамп выдвигает двухмесячный дедлайн. Переговоры продолжаются до конца мая и заканчиваются провалом: 9 июня Тегеран окончательно отверг американские условия. А уже 13 июня атаки Израиля на Иран дают старт 12-дневной войне, к которой присоединяются США.

Характерно, что на протяжении всех пяти месяцев с момента своей инаугурации Трамп уклоняется от жестов давления на Россию, к которым его пытаются принудить европейские союзники Украины. А в конце мая — начале июня, на фоне активного российского наступления, заявляет даже, что заключению мира препятствуют обе стороны, которым надо дать «немного повоевать», что выглядит как явное поощрение Кремля.

В перспективе Москвы: изгой как полезный актив

Для решения иранской проблемы Трампу, по всей видимости, необходимо было заручиться нейтралитетом Москвы — прежде всего ее отказом от помощи Ирану в восстановлении и укреплении систем ПВО, разведки, а также наращивании воздушных сил и арсенала баллистических ракет. Россия поставляла Тегерану системы С-300 в середине 2010-х годов, а начало 2020-х прошло под знаком периодически возобновлявшихся переговоров о поставках комплексов С-400 и компонентов систем ПВО, а также самолетов Су-35 (обзор этих обсуждений → FOI: Isolated together), которые, несомненно, осложнили бы задачу для Израиля и США в случае их военного конфликта с Ираном.

Избежать таких поставок Кремлю было тем сложнее, что Иран как раз оказал Москве серьезную поддержку, обеспечив российскую армию в сложный для нее момент российско-украинской войны большими партиями БПЛА и даже баллистическими ракетами ближнего радиуса (Fath‑360), ожидая в ответ помощи в области высокотехнологичного оружия (→ Stimson: Iran and Russia enter a new level of military cooperation). В январе 2025 года Москва и Тегеран подписали широкий договор о стратегическом союзничестве.

Накануне и в ходе 12-дневной войны Иран действительно пытался получить поддержку от Москвы, но не преуспел в этом. В разгар военных действий министр иностранных дел Ирана Аббас Аракчи отправляется в Москву, где находит исключительно словесное сочувствие. Разочарование Тегерана было столь сильно, что уже на следующий день иранские источники сообщили о нем агентству Reuters, а Москва была вынуждена оправдываться. Высокопоставленный иранский функционер позже говорил, что «война показала бесполезность стратегического альянса с Москвой».

В конце лета — начале осени риторика Трампа в адрес Кремля начала ужесточаться, и после неудачи в Анкоридже он, наконец, объявляет о новых санкциях — дополнительных тарифах против Индии в наказание за закупки российской нефти. В то же время, как отмечал эксперт по российско-иранским отношениям Никита Смагин, несмотря на отказ Кремля в помощи во время войны, признаки сотрудничества Москвы и Тегерана осенью 2025 года вновь начали нарастать. Официальные представители стран заявили о совместном проекте строительства новой сверхмощной атомной электростанции в Иране и активизировали проектирование южного транспортного коридора («Север — Юг»). Но настоящей бомбой стала опубликованная журналом Newsweek в октябре 2025 года утечка о контракте на поставку Ирану 48 российских истребителей СУ-35 на $6 млрд, сопровождавшаяся сообщениями о полетах в Иран российских военно-транспортных самолетов «Руслан».

Октябрь становится самым напряженным месяцем в отношениях Москвы и Вашингтона: Трамп вводит санкции против российских нефтяных гигантов — «Лукойла» и «Роснефти» — и неожиданно заводит речь о поставке Украине ракет Tomahawk. Эти угрозы, впрочем, прекращаются после телефонного разговора Трампа с Путиным 16 октября (→ Re: Russia: Год сурка или двойная игра?).

Тем временем на иранском треке к этому моменту становится окончательно ясно, что 12-дневная война не уничтожила ядерный потенциал Ирана, и Вашингтон предпринимает новую попытку переговоров с Тегераном по ядерной сделке. Однако Иран последовательно отказывает инспекторам МАГАТЭ в доступе к Натанзу, Фордо и Исфахану — трем ключевым ядерным объектам, поврежденным США и Израилем во время 12-дневной войны, где, возможно, остаются запасы обогащенного урана. Ставший публичным в ноябре конфликт Тегерана с МАГАТЭ обозначает перспективу новой войны в Иране, и почти одновременно появляется новый план российско-украинского мирного урегулирования, в основу которого положены предложения спецпосланника Кремля Кирилла Дмитриева и обсуждение различных версий которого продолжаются по сей день.

Параллельные на первый взгляд иранский и российский треки в политике администрации Трампа при ближайшем рассмотрении выглядят вполне пересекающимися. Угроза чувствительных военных поставок Тегерану со стороны Москвы существовала с начала 2025 года и, по всей видимости, умело использовалась Кремлем. Иранский режим является не только ситуативным союзником России в противостояниях с Западом (как, например, на ранних стадиях украинской войны), но и его давним стратегическим активом в торге с США, Европой и Израилем. В 2000-е годы Москва сначала поддерживала Иран в его праве на «мирный атом», а затем проголосовала за все резолюции Совбеза ООН 2006–2008 годов, направленные против Ирана (→ OSW: Russia plays the Iran card with the USA). В 2007 году Россия подписала с Ираном контракт на поставку комплексов С-300, однако затягивала его исполнение и окончательно отменила в 2010-м. Но впоследствии все-таки осуществила поставки в 2015 году, когда ее отношения с Западом резко обострились после аннексии Крыма.

Анализируя два трека политики США — иранский и украинский, — можно прийти к выводу, что Москва воспользовалась этим активом за последний год даже дважды — как в первом раунде «переговоры — война» между Тегераном и Вашингтоном (январь–июнь 2025 года), так и во втором (сентябрь 2025-го — март 2026-го), обеспечивая себе за счет них более благоприятные позиции на театрах войны и переговоров с Украиной.

Такой взгляд на события последнего года и взаимодействие двух треков политики Трампа оставляет два вопроса. Во-первых, получила ли уже Москва дивиденды от своего нейтралитета во время второй войны в Иране или только еще ожидает их? Во-вторых, чем и когда закончится вторая война? Очевидно, что значительный успех Израиля и США, который приведет к исключению угрозы со стороны Ирана, ослабит позиции Кремля, лишившегося важного актива в торге с Вашингтоном, и наоборот, переход военной операции в затяжной конфликт или ее неоднозначный исход, похожий на июньский, наоборот, усилит Москву, поскольку угроза российских военных поставок Тегерану останется актуальной или даже возрастет в цене. (О том, как сегодня видят аналитики и эксперты перспективы завершения войны — в нашем обзоре «Туман победы».)