"От слияния школ и детсадов выигрывают бухгалтеры"

Фото: Алла Власкина/PublicPost

В Москве больше года продолжается кампания по слиянию школ и детских садов. Кто теряет и кто выигрывает от укрупнения? Что ждет немассовые школы — "коррекционные" и "для особо одаренных"? Почему родители жалуются на слияния школ? Корректно ли говорить об уровнях образования в разных школах? Нарушается ли право детей и родителей на выбор специализированного образования при создании холдингов? Зачем воспитывать младших школьников отдельно от старшеклассников?

12 марта прошла очередная встреча Дискуссионного клуба PublicPost в кафе "МАРТ", посвященная реформе образования и слиянию школ и детских садов. В дискуссии приняли участие:

• Сергей Косарецкий, директор Центра социально-экономического развития школы НИУ ВШЭ;
• Евгений Бунимович, уполномоченный по правам ребенка в Москве;
• Григорий Колюцкий, математик, лауреат конкурса "Молодой учитель" фонда "Династия";
• Леонид Перлов, профсоюз "Учитель";
• Алексей Сгибнев, завкафедрой математики школы-интерната "Интеллектуал";
• Александр Ковальджи, замдиректора лицея "Вторая школа".

PublicPost вел трансляцию круглого стола.

Мы выкладываем расшифровку и видеозапись встречи.

Кто выигрывает от слияния школ и детских садов?

Александр Ковальджи:

"Выигрывают прежде всего те, кто разрабатывал концепцию реформ. Я думаю, что Высшая школа экономики тут очень большую роль играет. По моим представлениям, разработка реформ стоит больших денег. Как мы знаем, эти деньги выделялись еще с начала 2000-х годов — и фондом Сороса, и Всемирным банком. На мой взгляд, это — прежде всего. С другой стороны, выигрывает система управления. Потому что когда меньше объектов управления, то становится намного легче управлять".

Григорий Колюцкий:

"Я хочу солидаризироваться с Александром Кирилловичем (Ковальджи — прим. ред.): безусловно, процесс очень важен для тех, кто этот процесс осуществляет. Непрерывным процессом реформирования образования питаются те люди, которые генерируют разработку новых реформ. В частности, этих людей устраивает, если очередная реформа проваливается. Потому что на переработку очередного провального стандарта им дают еще больше денег, чем на разработку предыдущего, не менее провального.

Во-вторых, есть вообще в головах у российских чиновников такая картина мира — это "вертикаль власти". И, безусловно, с точки зрения вот такой тупой вертикали проще, когда есть 200-300 директоров больших комбинатов, колхозов школьных. А когда их 2 тысячи, они же могут между собой как-то договариваться — это намного сложнее с точки зрения управления, они уже могут между собой вступать в какие-то коалиции. Понятно, что проигрывает здесь содержание, поскольку реформаторы говорят только об управленческих схемах, а содержание, живые школьные коллективы, учителя очень часто не вписываются в схемы".

Евгений Бунимович:

"Чтобы нам было веселее и интереснее, я сразу буду возражать. Я совершенно сознательно стану "адвокатом дьявола".

Во-первых, хочу сказать Александру Кирилловичу, что когда наш официоз так наезжает на все западные фонды, я, наоборот, поблагодарил бы международного спекулянта господина Сороса — несколько лет подряд учителя получали от него существенные гранты и тем спасались.

Теперь ближе к вопросу. Давайте не будем себя обманывать. Средняя зарплата московского учителя за последние годы сильно выросла. Это говорят самые разные источники. Вот если я в 1990 году получал в пересчете 5 долларов, то сейчас почти 2 тысячи долларов зарплата московского учителя, ну, может быть, 1,5 тысячи. Другое дело, что учитель завален бумагами, кучей требований, конечно, у него и нагрузка огромная, но реальность — то, что в московских школах сегодня нет свободных ставок.

И еще один важный момент. Это все не придумано в кабинетах. Первое объединение московских школ происходило без всяких кабинетов и западных грантов. 57-я школа, например — одна из самых сильных школ Москвы согласно официальному рейтингу — аккумулировала несколько зданий гораздо раньше кампании слияний. Я лет пять назад был в одной московской гимназии, где было четыре школы и два детских сада — они сами потихоньку объединялись. Просто это не имело характера эпидемии, когда все отчитываются, кто скорее объединится. Это происходило естественным путем. Вот есть хорошая школа рядом, и все хотят в эту школу, а в соседней школе, естественно, освобождаются при этом этажи, потому что там детей нет — и постепенно они объединялись. При умном руководстве — если классам давать возможность заканчивать в том же здании, с теми же учителями — вообще не очень понятно, как они заметят объединение. Это должен быть медленный, спокойный, добровольный процесс для тех, кому это нужно. И не надо дергать тех, кому это не нужно.

Это история всех реформ, она называется "защита от идиота". Здесь сидят люди, которые представляют самые знаменитые и сильные школы Москвы, и их вообще не надо трогать. Школы, которые нормально готовят ребят, — непонятно, зачем их вообще реформировать.

И последнее: во всех этих разговорах — я хочу напомнить как уполномоченный по правам ребенка — мы обсуждаем зарплату учителей, удобнее ли стало директорам и так далее, но начинать надо с другого: лучше ли стало детям".

Сергей Косарецкий:

"Во-первых, давайте дифференцируем: разговоры о реформе в целом, начиная от Сороса, и то, что сейчас происходит в Москве, — это разные вещи. Мы берем конкретные процессы, происходящие в Москве. Возникают трудности с определением того, что происходит, поскольку Высшая школа экономики не знакома (в моем лице, как минимум) с теми документами, программами, которые фиксируют цели, задачи, ожидаемые результаты и механизмы слияния школ и детских садов. Мы довольно активно стремились участвовать в аналитическом, консультационном сопровождении модернизации столичного образования. Высшая школа экономики — это не тайна, не конспирологическая версия — участвовала в разработке государственной программы развития столичного образования. Если мы посмотрим на эту программу, мы не найдем там термина "слияние" или "укрупнение". На сайте, например, столичного Департамента образования мы не найдем документа, определяющего количество школ, которые должны слиться.

Не вполне очевидно, и кто является инициатором этого процесса. Достаточно часто говорится, что многие школы сливаются по добровольному желанию, что Управляющие советы или директора сами принимают такие решения. У нашего центра нет эмпирических данных, которые говорили бы об обратном. Мы опираемся на суждения вовлеченных в этот процесс родителей, педагогов, но какой-то объективной картинки нет, и на сегодняшний день я могу только строить версии, зачем и как это происходит. У меня есть две основные версии.

Первая — это то, что за счет слияния, укрупнения школ есть возможность более эффективно обеспечивать школы ресурсами. За счет слияния школа получает большее финансирование, вырастают размеры оплаты труда педагогов, учащимся становится доступно больше компьютеров, оборудования. Потому что система финансирования московских школ построена по нормативно-подушевому принципу: "деньги следуют за учеником". За каждым учеником закреплен определенный объем финансирования. В этой ситуации в наиболее выигрышных условиях оказываются крупные школы: потому что у них много детей, к ним приходит много средств. Потенциально в этом есть выигрыш для педагогов, выигрыш для учеников — опосредованно: они могут получить педагогов более мотивированных, больший доступ к образовательным ресурсам. У меня нет данных относительно того, как изменились зарплаты учителей в этих школах, как изменилось количество компьютеров на одного человека, поэтому я пытаюсь реконструировать это, исходя из гипотетического сценария.

Вторая линия, которую я могу реконструировать, — это возможность обеспечить равенство доступа к качественному образованию для детей из семей с низким социально-экономическим статусом. Эта проблема обсуждалась на протяжении последних лет. Сеть образовательных учреждений Москвы — дифференцированная, я бы даже сказал, стратифицированная. Есть школы, в которых обучаются дети из семей с высоким уровнем доходов и культурного капитала. Есть школы, в которых концентрируются дети из семей с низким социально-экономическим статусом. На уровне замысла, возможно, за процессом слияния школ стоит задача снижения неравенства. Поскольку у некоторых школ, назовем их элитными, существовала система отбора, у значительной части детей не было практически шансов попасть к отдельным учителям. У систем с такой сильной дифференциацией школ и однородностью контингентов по мировой практике есть очень высокие риски: мы имеем два канала выхода из системы общего образования — образованных детей с высокими шансами на образование в лучших вузах и профессиональную карьеру, и детей малообразованных, пути которых неисповедимы. Эта проблема обозначалась в государственной программе развития образования города Москвы, и ее предлагалось решать за счет адресной поддержки тех самых слабых школ, за счет создания стимулов для привлечения туда квалифицированных педагогов, за счет программы партнерства с сильными школами, не слияния, а партнерства, обмена опытом. Инструмента, связанного со слиянием, не предлагалось. Выбор, который сделали московские власти, для меня... я не могу дать ему сейчас однозначной оценки.

Мировая практика дает нам довольно противоречивые оценки. Мировой опыт говорит о том, что, с одной стороны, в крупных школах результаты Единого государственного экзамена — выше. В крупных школах больше возможностей для развития кадрового потенциала. В крупных школах больше возможностей для выбора профильного обучения. При этом есть и другой корпус исследований, который обращает внимание уже не на статическую ситуацию, а на процессы. И вот эти исследования говорят о том, что при слиянии школ элитных и школ слабых выравнивания качества не происходит. За рубежом такие исследования проводились, в России — нет".

Леонид Перлов:

"На мой взгляд, вопрос, кто выиграл от слияния, к субъектам, имеющим отношение к школе, не имеет отношения вообще. Я больше 30 лет работаю в школе, и я не могу сказать, что дети в большой школе находятся в более комфортных условиях, чем дети из небольшой школы. Детям комфортнее в их полусемейной обстановке, если можно так сказать. Например, в Америке исследования показали, что оптимальный размер школ — примерно 500 детей. И все эти огромные комплексы там сейчас разукрупняют.

То, что не выиграли учителя, — я могу это утверждать. Было упомянуто о росте зарплаты, и в связи с этим вспоминается 20-летней давности заявление одного из медиков, который сказал, что на одну зарплату врачу жить — есть нечего, а на две — просто некогда. Так вот, учителя сегодня находятся именно в этом положении. Реальная нагрузка возросла значительно. По молодости мне случалось работать по 40 часов в неделю, и по тем временам это была хорошая зарплата, но я выдержал недолго, будучи еще молодым человеком.

В том, что выиграли директора, сомневаюсь. Управлять комплексом на 2 тысячи детей — это не то, что управлять школой на 500 человек. Директор автоматически превращается в управленца, менеджера и перестает быть педагогом. Педагогические аспекты его работы перекладываются с директора на завучей, которые занимаются расписанием, составлением бесконечного количества бумаг, отчетности, планирования тарификации и прочего, и им тоже это не надо. И учитель, в сущности, остается единственным педагогом в школе. А кто будет определять педагогическую идеологию школы? Получается, что некому.

Получается, что выигравшей стороной, наверное, являются бухгалтеры. Потому что все, что я слышал в последние годы о повышении эффективности системы образования, в том числе и в материалах, разработанных Высшей школой экономики, подразумевает эффективность экономическую и управленческую. Слово "педагогика", по-моему, просто ушло из лексикона. Во всяком случае, обсуждение этой стороны проблемы просто не ведется. Экономическая эффективность, управленческая эффективность, эффективное вложение средств, эффективный контракт педагога... Где критерии эффективности и кто будет их определять?

В сущности, то, что мы сегодня здесь обсуждаем, — это обсуждение проблем ремонта третьего этажа в здании, в котором развалился фундамент. А о восстановлении фундамента в общем речи не идет".

Алексей Сгибнев:

"Цифры не назывались, а я хочу их назвать, потому что тогда станет гораздо интереснее говорить. На официальном сайте Департамента образования указано, что за 2012 год и начало 2013-го слияния произошли с двумя с лишним тысячами учебных заведений. Там не только школы, видимо, но и колледжи, и детские сады, и бог весть что. Из них получилось 600 с лишним заведений, то есть их стало в три раза меньше. Для справки: в Москве всего порядка 2 тысяч школ, то есть почти все школы слили. Это означает, что почти всех детей Москвы этот процесс касается. С другой стороны, я собирался сказать, а Сергей Геннадьевич (Косарецкий — прим. ред.) меня предвосхитил: никто не видел бумаг, обосновывающих такую серьезную процедуру. Нет планов, целей, не видно экспертов, никто не спрашивал заключение у Российской академии образования и даже у Высшей школы экономики. Есть, по-моему, трехстраничный документ на сайте департамента образования, где написано, как сливаться. Все! В общем, это грандиозный эксперимент с совершенно непонятным результатом.

Итак, планов нет, что получится — никто не знает. Департамент в разных случаях говорит разное, родителям говорится, что у нас будет больше компьютеров, учителям говорят: две школы сольете, половину администрации поувольняете, деньги пойдут вам, учителям. Но тут надо заметить, что в новой системе оплаты труда не больше 10% фонда оплаты может идти на администрацию. Теперь представьте, в одной школе 10% на администрацию, в другой 10%, эти две школы слили, и этот объединенный фонд на администрацию составил тоже 10%. Круто сэкономили, правда? Директорам обещают какие-то огромные деньги, видимо, чтобы они молчали.

Как это все воспринимает среднее звено руководства, чиновники в округах? Чиновники в школы ходить не любят, им главное — количественные показатели. Теперь появился очень простой показатель: "сливайся". Если ты не сливаешься, значит, ты ничего не делаешь. Ну и что с того, что у тебя там социально сложные дети, а ты из них людей выращиваешь?

И я расскажу, как это выглядит с точки зрения директоров. Представьте, сидит директор Марья Ивановна, 60 лет, 20 лет директор, школа как школа, и ей говорят: давай сливайся. Вот она сидит и думает: две соседние школы, знакомые мне, в одной директор — Вика, в другой — Катя. Если мы сольемся с Викой, Вика уж больно крепкая тетка, у нее рука в департаменте есть, она нас, пожалуй, слопает. Давай-ка мы сольемся с Катей, мы ее сами слопаем. И я не могу даже винить этого директора, потому что он поставлен в такие условия теми, кто сверху".

Как слияния скажутся на детях с особыми потребностями и приведут ли они к равенству возможностей?

Евгений Бунимович:

"Как учитель, я понимаю, что, условно говоря, нормального ребенка нет — у каждого свои проблемы, но все-таки статистически мы можем сказать, что есть отдельные очень сложные категории. Это дети с девиантным поведением, например. И я считаю, что лучше вложить сейчас в них больше денег, чем потом строить тюрьмы и колонии, хотя бы из экономических соображений. Это одна категория. Другая категория — дети с проблемами здоровья, дети-инвалиды. И здесь тоже ясно совершенно, что их образование и социализация требуют больше денег. Третья категория — дети-мигранты. Они есть, и их много, и, между прочим, их надо учить русскому языку, их надо адаптировать, их надо социализировать. И извините, уважаемые учителя наших хороших школ для одаренных детей, которые здесь сидят, но одаренные дети — это примерно такая же категория, как и дети с отклонениями развития. Это особая категория. И каждый раз я начинаю разговор с нашим Департаментом образования с того, что нам нужно выстраивать модели для этих отдельных категорий детей.

Дальше, что касается детей с проблемами здоровья, они получили сейчас двойное, а некоторые даже тройное финансирование, но это только дети-инвалиды. А дети с так называемыми ограниченными возможностями, с особыми проблемами — и аутисты, и ДЦПэшники, там разные уровни — не все имеют инвалидность. То, что им требуется дополнительная работа, это очевидно. Но у них, извините, нет карточки, поскольку они не имеют статуса инвалидов, и поэтому я не могу добиться дополнительного финансирования. Что касается одаренных детей, у них и не может быть карточки "я одаренный ребенок", поэтому каким образом в такой ситуации проводить финансирование — это большая и серьезная проблема. Когда все объединяется, возникает очевидный вопрос. Например, есть у нас школы инклюзивного образования, где дети-инвалиды учатся вместе со всеми детьми, такой опыт был примерно в 300 школах и детских садах среди четырех тысяч. Вот эти школы объединяются с другими. Сохранится эта модель или, наоборот, все пропадет? Я хочу сказать, что само по себе объединение школ — это не плохо и не хорошо. Где нужно — надо объединять, где не нужно, не надо, не в этом дело. Но, к сожалению, сейчас все заполнено общими схемами, и идет, может быть, негласная, но очевидная отчетность по этому объединению, вместо того чтобы шла отчетность по детям. Эта подмена мне кажется опасной".

Григорий Колюцкий:

"Все понимают, что нужно, а вот на практике мне пишет женщина: "Я работаю 15 лет ортопедом в коррекционном ортопедическом саду..." Потом их слили, уволили медсестер ЛФК, массажистку, медсестру бассейна. Был профессиональный ортопедический детский сад, который не просто решал эту проблему особенных детей, но был носителем цехового, ремесленного знания и уникальной школой подготовки кадров. Его не стало. Аналогичная история была еще весной в школе № 539, когда учителя тихо разбегались — там за одну парту посадили аутистов, детей с ДЦП и с синдромом Дауна. Так что мне кажется, что очень важно обсуждать реальную практику".

Алексей Сгибнев:

"У нас в школе сейчас конкурс резко вырос, и нам пишут письма родители из других школ с вопросами: "А вас не сливают? Нашу школу слили, или хотят сливать, мы боимся, мы хотим стабильности, мы хотим в ту школу, которую не сливают". То есть вместо выравнивания образовательных возможностей мы получаем, наоборот, ситуацию, когда на последние островки стабильности все кинутся, и неравенство будет еще сильнее".

Александр Ковальджи:

"Укрупнение — это такая же идея, как раскулачивание, чтобы все были равны. Большевистская уравниловка. Равенство — понятие сложное, равенство должно быть адекватно возможностям и детей, и учителей, и школ. Все находятся в разных условиях. Особенно когда укрупняют сельские школы... Это просто кошмар! Есть практика, когда детей там возят за много километров, и автобусов хватает только на младших школьников, а старшие ходят пешком".

Евгений Бунимович:

"Позволю себе две реплики вот какого плана. Есть проблема особых точек. Москва — это Москва, а сельская школа — это сельская школа. Объединение сельских школ — это вообще другой процесс. Не только объединение, а вообще вопрос о сельской школе. Надо понять, что когда дети свозятся в районный центр учиться в интернат, как это сейчас часто делается — есть автобусы, нету, это неважно даже. Дело в том, что дети обратно уже не возвращаются никогда. Поэтому это вопрос вообще не образования и не Минобразования, а это проблема российской территории. Если Россия хочет, чтобы оставалась деревня, там должна быть школа. Она безумно дорогая, потому что там 10 детей и 5 учителей, но если ее не будет, то не будет и этой самой деревни. Это надо хорошо понимать. Это первый момент.

Я забыл сказать еще об одной категории. Обратите внимание, в последнее время — не буду обсуждать, почему — все заговорили о сиротах. Когда речь идет о сиротских учреждениях (о чем я говорил пять лет, но меня никто не слышал), этот нормативно-подушевой принцип финансирования становится чудовищным. Представьте себе не каких-то негодяев, а хороших воспитателей в сиротском учреждении. Если они будут отдавать детей в семьи, как их призывают сегодня все с трибун, и как правильно было бы делать, у них не будет зарплаты".

Слияние: добровольное или принудительное? И могут ли учителя и родители повлиять на этот процесс?

Александр Ковальджи:

"Происходит такое экономическое выкручивание рук, когда чиновники всех уровней объясняют директорам, учителям и родителям: вы понимаете, что школа не выживет, что школа загнется, и вы, пожалуйста, добровольно объединяйтесь, иначе вам будет очень плохо. Можно ли такое объединение считать добровольным, даже если удалось убедить директора и родителей? Мне кажется, что вряд ли. Я со многими директорами из разных округов говорил, и это объединение еще проводится какими-то фантастическими методами. Например, мне директора рассказывали, как их вызывают в Управление образования и требуют, чтобы они назначили себе зарплату в три раза больше, чем у учителей в среднем. И мне понятно, зачем это делается. То есть директора надо как бы оторвать от школьного коллектива, чтобы он стал представителем чиновников".

Евгений Бунимович:

"Во-первых, официальная позиция Департамента образования очень простая: мы ничего не навязываем, хотите — соединяйтесь, не хотите — не соединяйтесь. Она документально подтверждена. Еще прошлой весной я обратился в Департамент, объяснил, что начинается какая-то кампания, которая вызывает у меня тревогу. На что мне было сказано, что в каждой школе есть Управляющий совет, куда входят родители, старшеклассники, учителя, и мы не будем принимать документы о слиянии, если Управляющий совет школы не согласен с этим. Я этот ответ департамента напечатал в "Новой газете", чтобы все школы знали — только с согласия Управляющего совета. Никаких директивных документов нет, еще раз повторяю. На директоров, допустим, можно влиять. Но Управляющий совет — это уже совсем другая история. Когда речь идет о выборах президента Российской Федерации, можно сказать, что мой голос ни на что не влияет, и там вообще подтасовки. Но когда речь идет о выборах в Управляющий совет школы — это, вообще-то, ограниченное пространство: проконтролируйте, выберете такой Управляющий совет, чтобы он не был карманным! Это вопрос к гражданскому обществу.

Я учитель с более чем 30-летним стажем, и даже был в свое время одним из основателей Ассоциации учителей математики. И я хочу сказать, что самая главная беда нашего образования — это не реформы, а отсутствие образовательного сообщества. Вот приходит новый министр образования. Он встречается с Советом ректоров, с Советом муфтиев, с представителями Православной церкви, с раввинами, с военно-промышленным комплексом, но у него нет собеседника в образовательном сообществе. Нет никакого мощного Союза учителей или директоров, нет этих коалиций.

И если родителей не волнует Управляющий совет школы, в которой учится их ребенок, то тогда действительно можно сделать все что угодно".

Леонид Перлов:

"Да, официальная позиция Департамента: добровольно. И неоднократно она разными людьми, в том числе и начальником Департамента, озвучивалась. Только добровольно и только при наличии письменного согласия Управляющего совета и, кстати, еще и трудового коллектива. Подожгите квартиру, заприте дверь, и человек совершенно добровольно выпрыгнет из окна, независимо от этажа. Что касается конкретных механизмов, они стары, как мир, и придуманы еще в античности: кого-то можно обмануть, кого-то запугать, кого-то просто купить. Один из этих трех механизмов срабатывает".

Алексй Сгибнев:

"По поводу Управляющих советов одна деталь, но очень живописная. Одна мама, член Управляющего совета школы, мне рассказывала, как это выглядит. Значит, их сливали, их почти слили, они писали всем, включая депутатов, Медведева, слияние остановили. На сайте департамента на следующий день написали: рассмотрели заявку школы на слияние и решили ее не сливать. Они бились изо всех сил, их решили не сливать. И я этой маме верю".

Григорий Колюцкий:

"У меня есть радостная новость для всех присутствующих — есть группа на Facebook, называется "No school merge". Это родители и учителя, которые начали самоорганизовываться в борьбе против объединения школ. Объединения ударили по голове людей, которые раньше не интересовались не то что образовательной политикой, а вообще какой-нибудь политикой. Когда их тюкнуло, они быстро начали учиться и Управляющие советы делать, и обмениваться информацией.

Дальше, важную вещь рассказывал Алексей Сгибнев про Союз школ, который собрал очень много подписей под петицией. Кроме этих подписей, под этой петицией собралось много отзывов о том, как политика слияния проводится по всей стране. Почитать их как фактический материал теоретикам я очень советую".

Евгений Насыров, эксперт-обозреватель по вопросам образования:

"Это фактически школьная франшиза, такой "Макдоналдс", когда можно под вывеской, например, 57-го лицея или любой другой известной школы, присоединив к ней несколько школ, хотя бы формально снять проблему желающих устроить ребенка в хорошую школу. Люди будут идти в этот огромный холдинг, желая дать своему ребенку самое лучшее в Москве образование. (Ну, и формально они должны его там получить, когда над тем или иным школьным зданием висит табличка, допустим, 57-ой школы.) Если говорить о том, что интересы сильных школ учли, это отчасти так, отчасти нет. Неделю или полторы назад я общался с Юрием Владимировичем Завельским, директором гимназии 1543, и он мне рассказал, что его вызывали в департамент и предлагали взять еще одну школу. На что он сказал, что нет, он взять ее не хочет. Естественно, он очень уважаемый человек, его никто ломать не будет. Но как только Юрий Владимирович перестанет быть директором, видимо, сразу все изменится. Та же самая ситуация, полагаю, с лицеем "Вторая школа" и со всей первой десяткой школ. Школу номер 1, лицей 1535 – присоединили в этом году. Менделевич (директор 57 лицея — прим.ред.) взял еще одно здание тоже, хотя он всем и каждому в интервью говорит, что он этого не хотел.

По моему опыту, никогда слияние не произойдет, если хотя бы 100-200 человек родителей выйдет во двор своей школы с молчаливым протестом. На мой памяти, когда выходили, это слияние либо откладывалось, либо его отменяли.

И еще один важный момент — по поводу того, что говорил Евгений Абрамович, по Управляющим советам. Отдавать такие важные решения, как объединение школ, не одну с другой, а пять школ, три школы, два детских сада, Управляющим советам — это неразумно. Часто эти Управляющие советы карманные, более того, там старшеклассники, там родители, которые только пришли в школу, то есть их состав столь же не отражает реальность, как, допустим, наша Государственная дума. Поэтому сейчас говорить о том, что вся власть — Управляющим советам, и все будет хорошо, если вы сами, дорогие друзья, научитесь управлять свой школой, это вряд ли реально. Наверное, когда-нибудь к этому все должно эволюционным путем прийти, но сейчас эта ситуация невозможна".