[Без Заголовка]

Аномалии советского литературного процесса породили странную ситуацию: в кругу любителей современной поэзии автор становился легендарным до того, как его произведения были опубликованы. Возникали целые обоймы имен, вес которых не подтвержден доступными текстами. Документы в багаже; багаж запаздывает. Но вот кончилась советская власть — и подоспел багаж. Это как игра в ассоциации: Михаил Еремин - о! Уфлянд, Куллэ, Виноградов... Книга предварена интересом открываем ее.

Первое впечатление - это вовсе не стихи. То есть они не звучат. Обычно (вплоть до верлибра включительно) мы читаем все-таки нотную грамоту, за которой встает ритмически организованная речь. А тут, представив себе необходимость чтения вслух, мы впадаем в отчаяние: это даже не озвучивание инструкции по пользованию бритвой, а что-то вроде устного изложения карты города. Примечания, пояснения, толкования, переводы... Второй эффект (или следствие первого) - за текстом не возникают зрительные образы. Что же остается?

Смыслы. Наложения, отражения, удвоения смыслов. Если стихотворение Мандельштама уподобить полету на вагонетке сквозь страну чудес, где слева и справа то и дело открываются изумительные ландшафты, то здесь мы бредем по тем же рельсам на своих двоих. Без скорости, без музыки, без визга.

В гарнитуре книги использованы и греческие буквы, и угловые скобки, не говоря уж об элементарной латинице. Нет лишь восклицательного знака, потому что он не понадобился.