[Без Заголовка]

В восемь часов утра 20 января Наталья Владимировна Боровикова вошла в служебный вход Третьяковской галереи в Малом Толмачевском переулке. Мимо суровой женщины-полицейского, через несколько лестничных пролетов и коридоров, к kannerrnmu ang anmgstrativnmu gangerobu, потом на второй этаж в высокий вводный зал. Каждый день начинается одинаково: смена из 44 смотрителей — взвод бодрых немолодых женщин с изобретательными тенями на глазах — собирается в этом зале и зале этажом ниже и ждет комиссию. Комиссия состоит из сотрудника службы безопасности, полицейского, инженера, хранителя, специалиста по сигнализации и начальника смены смотрителей, которого раньше, давно, называли просто — бригадир. Комиссия уводит за собой армию смотрителей и переходит из зала в зал, открывая одну тяжелую дверь за другой. Участники шествия по очереди отделяются от строя и занимают свои места: раньше в Третьяковке на одного смотрителя приходился один зал, но сейчас смена из 44 человек делит между собой 67 залов. Кому достается один большой, кому три соседних небольших.

Наталья Владимировна, одетая в строгий брючный костюм и бирюзовую водолазку, поднялась в зал номер 17, или, как его тут называют, зал Перова. «Тройка» (холст, масло), портрет Федора Достоевского, «Чаепитие в Мытищах, близ Москвы», «Приезд гувернантки в купеческий дом» и, конечно, эпическое пятиметровое полотно «Никита Пустосвят. Спор о вере». Наталья Владимировна положила сумку в специальное секретное место — в каждой арке между залами для смотрителей за потайной дверцей установлен селектор. Рядом лежит потрепанный тетрадный листок со списком внутренних телефонов, стопочка музейных буклетов, висит план эвакуации, есть место для сумки и вещей, а также личной кружки для чая. Наталья Владимировна расписалась в постовом листе: зал принят, в нем столько-то картин, столько-то скульптур и столько-то старых стульев, перевязанных веревочкой, чтобы на них случайно не сели. Теперь нужно ждать.

Галерею для публики откроют через два часа, и все это время смотрители ждут, когда до их зала доберется уборка. В будние дни чистят только пол, по понедельникам — все остальное. Смотрители следят за уборщиками и иногда тоже наводят порядок — им разрешается протереть тряпочкой постаменты статуй и рамы картин. С рамами сложно — дотянуться можно далеко не всегда, да и чистить нужно аккуратно: если картина пошелохнется, сработает сигнализация. Смотрителям нельзя трогать экспонаты, нельзя подслушивать экскурсии, рассказывать посетителям о картинах тоже нельзя. Все, что можно делать, — это смотреть. И иногда протирать пыль.

Наталья Боровикова закончила Московский технологический институт, работала в строительной сфере и была сокращена, работала в министерстве промышленности, московском Департаменте потребительского рынка, в бухгалтерии «Ив Роше», вышла на пенсию, год посидела дома, а потом по совету подруги устроилась в галерею. Работа хорошая, платят мало. График — день через день: одна смена из 44 смотрителей чередуется со второй. Каждый месяц начальник смены меняет расположение всех смотрителей, чтобы они не работали все время в одном зале. За год проходишь в среднем 12-15 залов, за пять лет поработаешь во всех. Вот Наталья Владимировна служит смотрителем как раз пятый год, побывала везде. Смотритель работает всегда, даже в понедельник, когда музей закрыт для посещений, — такой порядок. По понедельникам приходят студенты-копиисты из художественных вузов, ставят мольберты, смотрят на картины и учатся их рисовать.

С картинами этими вообще странно получается — вроде смотришь на них и за ними каждый день, а потом однажды вдруг узнаешь что-нибудь новое. Как-то посетитель спросил у Натальи Владимировны, указывая на картину «Продавец песенников в Париже»: «А где песенники-то?» А Наталье Владимировне и нечего ответить: в самом деле, где здесь песенники?

День выдался спокойный: школьные каникулы закончились, поэтому к 11.30 утра по залам

с хрустящими полиэтиленовыми пакетами. В пакетах чашка, булочка или йогурт. Смотрители наливают кипяток в ресторане и пьют чай, негромко разговаривают, поднимаются наверх и сменяют других смотрителей, которые тоже спускаются пить чай. В 16.00 у картины Остроухова «Золотая осень» три смотрителя делятся последними новостями: в зале Врубеля весь день ремонтируют потолок, и как бы он не свалился на детей, ай-ай. Немолодая женщина с яркими рыжими волосами и в красном жилете недовольно качает головой и рассказывает, как просила рабочих действовать аккуратнее. Коллеги качают головами.

— Тут по залу икон какие-то чиновники из министерства ходют, — заговорщицки шепчет высокая седая смотрительница. — В костюмах, смотрят что-то.

— Это ж какие? Два таких инкубаторских, что ли? Видала я их здесь, да, ходили, — отвечает грузный смотритель и улыбается.

Они уходят на чай. Наталья Владимировна ходит кругами по залу номер 17, внимательно следит. Вообще, говорит она, трижды подумаешь, прежде чем делать людям замечание. На замечания люди реагируют остро и с неприятием. Например, дети — на Западе детям не принято делать замечания, нужно обращаться к родителям,

а у нас говоришь родителям, так и они не всегда нормально реагируют. За свое дитя встанут грудью и скажут: «А что, тут и дышать нельзя?!» Реже скажут ребенку: «Вот я же тебя предупреждала!» Или бывает, что дети на рамы облокачиваются, чтобы увидеть картину, а сигнализация чувствительная. И что с ними делать? Хотя с маленькими детьми легко, вот школьники — это беда. Хорошо бахил в галерее больше нет, ведь раньше подростки бегали друг за другом и пытались их сорвать. Или молодые парочки приходят, а кому замечание делать? Молодому человеку неудобно перед девушкой будет, а если девушке сделать замечание, так молодой человек будет за нее заступаться. Потом еще и жалобу напишут начальству, разбирайся иди.

К Наталье Владимировне подходит молодая смотрительница из соседнего зала и смеется: — Представляешь, подошла парочка сейчас и спрашивает: «Где у вас тут три бабы висят?» А я думаю, какие еще три бабы? Думала, думала, описала им картину Малявина «Вихрь», вроде она.

Наталья Владимировна улыбается, коллега отходит обратно: обычный случай. В Третьяковке часто звучит вопрос: «Где висят «Бурлаки на Волге»?» Смотрители отвечают: «В Санкт-Петербурге». «А «Девятый вал»?» — «Тоже».

В 18.00 на второй этаж поднимается комиссия — начальник охраны уже без костюма, в одной рубашке, полицейский в уличной форме. Они проходят из самого дальнего зала к лестнице, закрывая за собой двери, и, словно волна, вытягивают за собой смотрителей, которые молча провожают посетителей. Одна тяжелая дверь закрывается за другой, закрытые постовые листы сдаются: в конце месяца их отправят в архив, в конце года — в утиль. Стайка заметно оживившихся смотрителей стучит ножками по массивной лестнице и переговаривается: давно не было в Третьяковской галерее так мало народу. Через незаметную дверь в камерный гардероб, быстро одеваются — и на улицу. В 18.13 в музее выключен свет, последние смотрители выбираются наружу и с удовольствием выдыхают: — Как же хорошо подышать воздухом после каменного подвала! Хоть гуляй.

Так прошел самый спокойный день в Третьяковке.